ОДИНОКО.
Она сидела и смотрела в окно. Мысли о лесах и кострах, о гладком озере и румяном закате окутали ее теплой шалью,
которую так не хотелось сбрасывать, возвращаясь к холодной зелени стекла, по которой скользили ее влажные ладони.
Она сидела и смотрела в окно. Капли дождя медленно катились по стеклу, сначала этот дождь показался ей каким-то чужим,
но после, в его давно забытом лице, она узнала друга, когда-то оставленного, забытого в детстве. Его влажное лицо было таким холодным!
Дождь дрожал и падал неровно. Он так неистово барабанил в окно -становилось даже жутко! - просто в надежде, что она откроет его и впустит скитальца теплый балкон. Ему, как и ей, в этот вечер было одиноко...

на стихи.ру есть

Снова зима...Идешь по улице и понимаешь,что даже в самой бескрайней толпе людей,среди всех этих радостных лиц,ожидающих буйного
праздненства в честь нового года,всеравно холодно...Ничто не согревает душу так,как близость самого дорогого тебе человека.-А если таких нет?
-может это дано не каждому,или просто пока не пришло то время.Солнце,такое далекое,но всеже яркое,бьет в глаза.Так и хочется опустить взгляд.Да сколько можно себя обманывать?!Конечно..в попытке забыть нечто важное человек зачастую теряет себя.И все-таки как мне его не хватает...Всматриваешся в небо,зимой чаще всего небо серое и безжизненное,а сегодня все вовсе не так,все выбивается из привычного графика...
Я опаздываю,опять,а вернее снова,в который раз,и какже много слов доказывающих обыденность...И всеравно сегодня особенный день.

Небо ярко-голубое,ни облачка...необычайно красиво...Так и хочется любоваться этой картиной вечно,хотя если даже что-то грандиозное
будет повторяться раз за разом,то это вскоре наскучит...Уж лучше наблюдать быстротечность времени,смену декораций и событий,
но и от бешеного ритма жизни можно устать.Метро.Поезд идет до станции Чкаловская.Знакомые слова,одна и таже фраза каждое утро,а тут еще
и в выходные следует ехать в том же направлении.Собеседование через пол-часа.

Выходишь из многолюдного тоннеля,спешишь по указанному адресу,и так всю жизнь,возможно ли такое представить...
Вокруг столько разных людей,и у каждого своя история,свой круг общения,и...своя вторая половинка.Проводишь рукой по снегу,покрывшему
стекло автомобиля,стараясь забыть значение трех слов,ключевое значение,изменившее уже не одну жизнь.Одна мысль,один душевный порыв может перевернуть все с ног на голову...Стряхиваешь снег с шапки и воротника пальто.Снегопад.Хлопья спускаются на землю-медленно,неспеша,словно в ожидании чего-то важного...

Смотришь на часы.Остается всего 5 минут.Бежишь вперед,изредка задевая прохожих и кидая им на прощанье ничего не значащее "извините".
Вдруг сзади раздается резкий шум,заставляет резко развернуться.Не успеваешь остановиться и в кого-то врезаешься на полном ходу.
"Извини..."- Осекаешься на последнем слоге,перед тобой стоит он."Привет"-совершенно безразличный тон,холодный взгляд,как это ему свойствено. "Да...привет"-слегка улыбаешься,в надежде получить хоть подобие улыбки в ответ.Нет,ничего,последние надежды растворились,подобно сигаретному дыму,так и хочется упасть от бессилия на землю и заплакать,как это обычно делают героини мелодрамм и бульварных романов...Но это лишь в мыслях,снова улыбаешься с некой обреченностью во взгляде,поправляешь сумку,перекинутую через плечо и идешь дальше,бросив на прощание тихое "Пока".

На часах 11,опоздала.Останавливаешься,поднимаешь взгляд в небо,пушистые снежинки опускаются на ресницы,падают на волосы,исчезая в них...пропадая навсегда.Небо такое голубое,как лед,пронизывает насквозь.Сжимаешь маленький снежный комочек в руке,он медленно тает,
обдавая зимней прохладой.Холодно...

-Клан Теневых Волков
Кто ищет тот всегда найдет ©
Чтобы сохранить ангельский характер, нужно дьявольское терпение.(с)

Мне отдали это тело...
И вот уже 16 лет я пытаюсь перевоспитать его...
Мой путь труден,но я видела её такой какая она может быть.
Я уверена мне осталось недолго!Я верну ей нормальное обличье.
Она же идеальна!

Добавлено (16-Фев-2010, 18:08:48)
---------------------------------------------

Психбольница.
1975 год.
Я сидел в маленькой грязной комнатушке с заляпанными стенами, исполненный надежд и рвения, прижимая к себе небольшой дипломат. Я слушал монотонное бормотание главного редактора нашего журнала, едва сдерживаясь от восторженных воплей и едва не пускаясь в пляс. Я был счастлив, как несущаяся на первое свидание влюблённая девчонка. Первое самостоятельное задание, первая статья!
Я сейчас взлечу под потолок!
- …ваше назначение, молодой человек – больница для… ммм… психически нездоровых членов нашего общества. Обсудите с главврачом пару вопросов насчёт финансовой поддержки и состояния здания, пройдётесь по нему… Владислав будет снимать обстановку. Постарайтесь, чтобы статья получилась хорошей.
Мой приятель с готовностью вскочил со своего места, пышущий радостью.
Выехали мы следующим утром: я со своим дипломатом и Влад, неразлучный с фотоаппаратом. Поехать решили на такси, благо езды было от силы полчаса по той каше, в которую превратилась дорога по весне.
До поворота на ухабистую, ведущую прямо к больнице дорогу шофёр молчал, но, едва свернув на неё, мрачно поинтересовался:
- Зачем в психушку-то собрались? Родной там кто, али так, поглазеть?
Мы с Владом переглянулись и, синхронно пожав плечами, пробормотали:
- Журналисты мы…
Водитель помрачнел и, что-то недовольно пробурчав под нос, отвернулся.
- Там люди… страдают… а вы – туда же, глазеть, рассматривать… знаете, сколько вас тут… таких? Тьфу, пропасть!
Остаток пути прошёл в напряжённом молчании. Прямо перед холмом, за которым на плато стояло здание психбольницы, шофёр остановил машину и, сказав, что дальше не поедет, умчался, даже не взяв денег за проезд. Дальше пришлось идти своим ходом – в вонючей бурой жиже по щиколотку, продираясь через буйно разросшийся по неезженой тропке кустарник.
Идя вверх по склону, мы оба молчали.
Влад взобрался первым, расправил плечи и окинул взглядом раскинувшийся перед ним пейзаж.
Я, еще не успев добраться до вершины, имел возможность наблюдать за ним. За тем, как восторженная улыбка сменяется стеклянно-растерянной, потом медленно сползает с лица, уступая место кривой ошалелой ухмылке. За тем, как его тело начинает в апофеозе шока медленно опускаться на сырую траву. Наконец, за тем, как он тычет пальцем вперед и бормочет:
- Ы-ы-ы…э-эт-т-то… т-т-там… пос-с-с-смотри…
Я наконец одолел этот любимый мною склон и, проследив за направлением его взгляда (за направлением пальца следить было бесполезно, так как он показывал в разные стороны всякий раз, как Влад содрогался).
Больница впечатляла. Это колоссальное шестиэтажное сооружение красного кирпича таращилось на нас грязными глазницами окон почти в упор.
Больница ужасала. Некоторые окна были выбиты и зияли своей неприкрытой чёрной пустотой, другие, зарешёченные, угнетали и словно бы говорили: «Ты – беспомощное ничто. За нашими непоколебимыми заслонами ты и сдохнешь, не в силах выйти за наши решётки…»
Больница заставляла содрогаться. Обширная россыпь глубоких трещин на стенах паутиной морщин обхватила почти всё здание, оставив, как в насмешку, нетронутой лишь область вокруг шестого окна шестого этажа. Дурацкая шутка, Господи.
Больница убивала на месте. Парадная дверь взбухла от влаги и держалась в проёме лишь в упрёк
законам физики.
- Мрачновато, - весело заметил Влад, пинком открывая дверь.
Внутри больница выглядела так, словно сам дьявол и Ко арендовали её на пару месяцев в качестве помещения для котельной. Закоптелые стены со вздутыми обоями и треснувшим кафелем, проваливающийся местами пол, облупленный потолок, с которого ручейками за шиворот текла вода и изредка в качестве суперприза прямо на голову шлёпались пауки… И здесь они держат больных?!
Мы стояли посреди того, что гордо именовалось здесь холлом, обескураженные прелестями больницы для душевнобольных.
ХХХ
Он открыл глаза и резко сел на отсыревшей кровати, исторгая из своей тщедушной груди истошные вопли. Попытался отмахнуться от невидимой опасности, но не смог, шлёпнулся всем телом на пол и, продолжая дико орать, забился в конвульсиях.
Он уже давно потерял счёт времени. Сначала выцарапывал на стене палочки, отсчитывая, сколько дней прошло с того дня, как в его дверь постучали, а потом он очнулся уже в этой ненавистной рубашке с зашитыми рукавами. Потом, когда количество палочек достигло сорока, он понял две вещи: первая заключалась в том, что он медленно, но верно действительно сходит с ума, вторая же гласила: он останется здесь во веки веков. Вот тогда у него резко съехала крыша. Он бился в истериках, кусал врачей и беспрестанно, беспрестанно визжал…
Как тогда, сейчас в палату ворвались трое врачей. Один ловко заломил ему руки, другой схватил его за ноги, а третий вогнал ему в вену толстую иглу шприца. С течением времени он начал затихать, всё меньше дёргаясь и крича тише. Потом они ушли, оставив его лежать на холодном полу, и, уходя, один из них произнёс:
- Да чтоб вы уже все сдохли здесь…
Он заплакал, совершенно по-детски, ощущая в груди обиду и горечь протестующей души. Разве для того он был создан, чтобы теперь, бесцельно лёжа на сыром паркете и рискуя подхватить воспаление лёгких, взглядом путаться в завитках паутины в тёмном углу?
Скрипнула дверь, и псих, закричав, быстро уполз в дальний угол, откуда сверкал глазами на подходящего к нему незнакомца рука об руку с главным его мучителем.
- Это наш последний пациент, - скорбно заявил главврач, сочувственно глядя на него. – Молодой совсем, ваш ровесник или вроде того. Он мирный, и вообще-то единственный больной в нашей больнице… Кормим мы его хорошо, трижды в день водим в уборную, моем раз в день. Хотите посмотреть на него?
- А… можно с ним поговорить? – спросил незнакомец, кивая сжавшемуся в комок пациенту клиники.
Врач пожал плечами.
- Попробуйте, но вряд ли что-то получится. Удачи… жду вас снаружи.
ХХХ
Я стоял над ним и смотрел в его огромные чёрные глаза, а он, болезненно улыбаясь, смотрел в мои. Я присел рядом с ним на мокрый пол, не обращая внимания ни на запах его немытого тела (о каком ежедневном мытье говорил главврач?), ни на лужу рядом с ним.
- Здравствуй, дружок, - пролепетал я, не зная, как начать разговор. – Я журналист, знаешь, кто такие журналисты? Меня зовут… мой литературный псевдоним – Рудольф Павленкиваль, а зовут меня несколько иначе. Можешь звать меня…
- Па-енкиваль… - прошептал он без выражения и ткнул грязным пальцем с почерневшим ногтем себе в грудь. – А-ём. А-ём я.
- Артём? – уточнил я.
- А-ём, - радостно подтвердил он.
Я улыбнулся его странному говору.
- Почему ты здесь, Артём?
- Я здесь, потому что я ничего не сделал… - внезапно чётко сказал Артём и вновь зашепелявил. – Я не и-оват и-в-чём… и вот поэтому я з-есь…
- К-к-к-как я…хочу…уме-еть… - невыразительно, монотонно просипел он. – Хочу от-астить к-ылья и разбить это с-й-епое окно. Вз-ететь высоко-высоко в небо и стать свобод-ым. Хочу от-астить себе руки, свобод-ые от этих рука-ов. Я ниче-о не могу сделать сам – рук нету. И я идти не могу – связа-ы ноги. Я ду-ать не могу – они не дают мне…
- Как ты здесь оказался? – потихоньку подпадая под его настроение, спросил я.
Он забился, задёргался, быстро перебирая ногами, попытался забраться ещё глубже в угол, словно стремясь заползти под плинтус, и застонал, терзаемый своей мукой.
- Я –асскажу.
1967 год.
Сырое промозглое утро постучалось в дверь его дома в унисон с чьим-то грязным сапогом, от удара которым от внутренней стены отлетел кусок побелки. Артём, сидящий за обшарпанным столом, встрёпанный парень двадцати трех лет, встревоженно покосился на проём и резко вскочил, прижимая к сердцу единственное счастье его последних шести месяцев – кипу исписанных бумаг. В узкую комнатушку вошли трое.
- Иди-ка сюда, писателишка, - рявкнул один из них, нагло сверкая синим, как предгрозовое небо, глазом. – Покажи нам свою работку!
Артём неуверенно отступил, споткнулся об иссохший стул и шлёпнулся задом на пол. Двое ловко подхватили несчастного под руки, третий вырвал из его вспотевших ладоней почти дописанный рассказ и вонзил взгляд в строчки, едва шевеля губами.
- Ишь как мудрёно карябает! – захохотал он, швыряя листы в заплечный ранец. – Ведите его, ребята.
Потом были ругань, грязь и колеистые дороги. Были суровые вопросы и боль. Были вспышки света и тёмная мгла. Он не сдавался. Прошёл месяц, другой… В конце концов он попал сюда.
С тех пор его жизнь стала сущим кошмаром. Сначала он держался, но с каждым уколом разум его слабел, слабел, слабел…
- Я даже не по-ню как зо-ут мою маму, - прошептал он и упал на пол головой. Я ещё посидел немного, потряс Артёма за плечо. Тот не шевелился, только тихо мычал и выплёвывал какие-то отрывистые бессвязные фразы.
- Артём…
- Иди вон.
Я пару раз вздохнул, после чего встал, закрыл так и оставшуюся пустой тетрадку и, пятясь задом, благоговея, вышел в коридор. Там Влад самозабвенно щёлкал полароидом, запечатлевая каждую мелочь – и пустую инвалидную коляску, и кресты за окном. Я прошёл мимо него и звонко треснул его по затылку.
- Ты чего, Павленкиваль? – со смешком спросил Влад, возвращая мне затрещину. – Или от психа заразился?
- Идиот, - рявкнул я и, схватив его за плечо, потащил наружу. – Идём отсюда.
Обратный путь мы проделали в молчаньи, я был подавлен, а Влад – расстроен. Приехав домой, я сел за стол, открыл тетрадку и начал писать статью: бойко, ровно.
На следующее утро после того, как моя статья легла на стол к главному редактору, в мою дверь постучались.
- Собирайся, журналист, - сказал мне парень.
Его глаза были синими, как предгрозовое небо.

К целям...
Часто, я смотрю на этот мир и задумываюсь – что будет потом? Сейчас, как и всегда, любой человек хочет добиться своей цели. Но вот путь достижения... О нем стоило бы подумать. Есть люди, которые идут спокойно, умеренно, никого при этом не задевая. Другие в задумчивости идут медленно, обдумывая каждый шаг, тем самым как бы продлевая путь к цели. Третьи – несутся сломя голову через толпу, пытаясь не терять лучик цели из виду, спотыкаются, но вскакивают и бегут дальше. Четвертые идут по головам – им всё равно, как достичь цели и судьбы других их не волнуют.
Каждый человек сам выбирает свой путь достижения цели. Я не хочу критиковать те или иные способы, но всё же... Их все можно разобрать.
Итак...
Спокойное, умеренное и никого не касающееся достижение цели... Люди, идущие по этому пути, просто идут вперед. Всё, что имеешь, ты получил после своего собственного упорного труда. Ты никого не используешь – тебе никто не нужен и ты никому не нужен. С одной стороны – никто не испортит тебе то, что уже сделано, не помешает идти дальше... Но с другой стороны – если споткнёшься, то вставать придется самостоятельно. Ведь, идя в отдалении от всех, ты не заводишь знакомств, союзов, у тебя нет друзей. Если ты выбрал этот путь – значит ты одиночка по жизни.
Медленное и задумчивое достижение цели... На этом пути нельзя спешить – на быстром шагу сложнее сосредотачиваются мысли. Когда идешь так то лучше иметь кого-то рядом – ведь когда ты задумался, ты плохо воспринимаешь окружающую обстановку, и если ты споткнешься, друг постарается вовремя подхватить тебя и не позволить упасть. А если вдруг не успеет – поможет встать, и вы вместе пойдёте дальше. Если ты пошел этим путем, ты обязан всегда думать о той цели, к которой ты стремишься. Стоит отвлечься – и ты можешь потерять мысль, которую искал. Но даже если ты ее потеряешь – твой друг может помочь тебе вернуть потерянное.
Мчаться к цели сломя голову и не глядя под ноги... Этот путь полон риска. Когда бежишь вперед редко смотришь под ноги. Именно поэтому ты часто спотыкаешься, наталкиваешься на людей и сбиваешь их с ног. Из-за этого приходится часто останавливаться, помогать вставать и отряхиваться людям, на которых натолкнулся. Но если повезёт – ты будешь редко наталкиваться на людей и добежишь-таки до своей цели. Но здесь действует законы: «Авось», «небось» и «если выживешь»...
И, наконец, самый худший, по моему мнению, путь – по головам. Если ты идешь по этому пути – тебе все равно, с кем идти. Ты добиваешься своей цели любыми методами. Судьбы тех, кого ты использовал, тебе не важны. Ты живешь, опираясь на спины, плечи и головы тех, кто ниже по рангу и подчиняются тебе. В любой момент ты можешь прогнать любого из своего окружения и принять на его место кого-то другого лишь за какие-то определённые данные. Ты можешь найти себе друга, но главное – не забыть, что он друг, а не твой подчиненный. С другом вы должны быть равны.
Каждый путь имеет свои особенности. Однако кто-то может их чередовать или собирать несколько в один. Идеи людей безграничны, и как пойти к цели – личный выбор каждого.

К Смерти...
Мы часто встречаемся со смертью. Хоть мы этого и не осознаем, но она всегда идет рядом с нами, смотрит в спину пустыми глазами и выжидает. Я не видел человека, который ни разу не встретился бы со смертью. Не лицом к лицу, а косвенно – с чужой смертью. Родственники, друзья, случайные знакомые... Вот только немногие могут осознать эту встречу... Иногда, она пытается говорить с нами. Это может быть любой малейший знак: это может быть и шелест листьев в гуще куста сирени, и маленькая травинка, упавшая на плечо, и маленький цветочек вишни, неизвестно откуда взявшийся здесь осенью, и простая горсть пыли, брошенная порывом ветра в спину.
...Однажды, я стоял у могилы своего давнего друга. Он погиб в автокатастрофе... Я принес ему цветы уже в который раз за прошедшие полгода... Я стоял напротив его могилы и мыслями пытался говорить с ним, потом стал тихо шептать в слух какие-то неразборчивые слова. Внезапно, я почувствовал чьё-то присутствие. Мне показалось, что за моей спиной кто-то стоит. Я не оборачивался, но всё равно чувствовал холодный взгляд пустых глаз на своей спине. И я понял – это была она. Смерть. В ушах зашелестел сухой шёпот. Казалось, что он доносится отовсюду.
-А ведь ты тоже когда-то уйдешь... Сам или с кем-то – не важно. Тебя заберу я.
-Почему?.. – Шепчу едва слышно.
-Я твоя личная смерть. Ты горд за себя?
-Ничуть.
Может, мне показалось, но, по-моему, она улыбнулась. Потом холодная рука легла на мою шею.
-Ты боишься? Боишься вечной тьмы, что настигнет тебя? Будешь вымаливать свою жизнь?
-Да, боюсь. Но не вечной тьмы и не тебя... – Мой ответ звучал дерзковато – Я боюсь за тех, кому я дорог. Ведь если меня не станет – им, скорее всего, будет плохо, они будут страдать... И это пугает меня больше всего.
За спиной зашелестел довольный хриплый смех.
-А ты не такой как все! – Голос стал громче – Те, к кому я обращалась, совсем явно, молили о жизни. Они готовы были ползать по грязи, питаться грязью и пить воду из лужи, но не умирать. Это было забавно. Кстати, просьбы их не спасли. Они были наивны, когда молили о пощаде.
Она замолчала. Я хмыкнул.
-Ты права. Они и правда наивны.
-И кстати «вечная тьма» - это просто наше воображение. «Вечной тьмы» не существует.
-Зачем ты мне это говоришь?
Она не ответила. Снова раздался хриплый смех. Потом, мне в спину ударил порыв ветра, бросив горсть сухих листьев, травы, пыли и голубиного пера. На рукав мне прицепилось черное пёрышко ворона.
-Мы ещё увидимся, до встречи! – прошелестел голос где-то в вышине и затих, перебитый свистом холодного осеннего ветра...
Я снял перо с рукава и, положив его в карман, хмыкнул и улыбнулся.
-Смерть значит... Ну, до встречи, смерть!..
И, поклонившись могиле друга, попрощался и направился к выходу с кладбища, а холодный ветер ещё долго играл с сухой травой и опавшими листочками сирени...
Смерть всегда сопровождает нас... Она будет рядом с нами в любое время, и даже если мы захотим её прогнать – она будет лишь хрипло смеяться над нашей людской наивностью...

К собакам...
Однажды, некоторые из нас идут в зоомагазин или во двор на нашей улице и видим там собаку с тремя-пятью пушистыми скулящими комочками под мохнатым боком. Видя, как мы очарованы видом прекрасных щеночков, хозяин собаки предлагает отдать нам одного из них. Мы соглашаемся, выбираем самого красивого и уходим домой. Там мы стелим ему что-нибудь мягкое, ставим мисочки с едой и водой, кладем игрушки и устраиваем посреди всего этого «инвентаря» щенка. Большие любопытно-доверчивые глаза смотрят на вас с милой пушистой мордочки. Ещё куцый хвостик радостно виляет из стороны в сторону, как только мы попадаем в поле зрения малыша. Мы радуемся вместе со щенком, играем с ним, помогаем узнать мир, учим чему-то.
Время идет. Маленький пушистый комочек растет, больше ест, уже сильнее толкает вас, играя...
Несколько месяцев спустя маленький пушистый комочек, который вы взяли, превращается в молодого пса-подростка. Он уже почти вырос и стал довольно сильным. Однако, характером он всё ещё щенок – он так же радостно прыгает по мокрой от утренней росы траве, так же бросается к нам под ноги, когда рад нас видеть и так же радуется жизни.
Проходит ещё месяцев восемь-десять. Теперь щенок превратился в крупного, на мощных лапах, серьезного пса. И только один одно не изменилось со временем – в глазах явно видно доверие и безмерная любовь к нам только за то, что мы рядом. Мы ласково треплем ему шерсть на голове и говорим: «Я никогда тебя не оставлю тебя одного! Что бы ни случилось!».
И вдруг, в один «прекрасный» день мы осознаём, что нам перестало хватать средств на содержание этого доверчивого друга. Что делать? В голову приходит только одно... Мы пристегиваем к его ошейнику поводок, завозим подальше от дома, снимаем ошейник, бросаем палочку со словами: «Принеси!». А когда пес, виляя хвостом и радостно сопя, мчится выполнить наше желание, думая, что сейчас всё будет игрой, как и раньше, мы садимся в машину и уезжаем, прощаясь взглядом с тем, кого вырастили. Видим удивление, испуг и непонимание в глазах любимца, увидевшего, что его любимый хозяин исчез, но все равно уезжаем, со словами: «Прости, но так будет лучше для нас обоих...». А потом, приезжая домой, прячем все вещи, которые «принадлежали» щенку и забываем про него.
А потом год спустя мы идем по парку и под одним из деревьев видим мертвую собаку. Шерсть у пса окровавлена, на траве тоже кровь. Мы случайно всматриваемся в так и не успевшие закрыться глаза, в окровавленную мордочку и узнаём «друга» которого выбросили год назад. Сожалеем, но ничего исправить нельзя.
Вот так и живем, играя жизнью других...