[ Регистрация · Главная страница · Вход ]
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 34 из 40«1232333435363940»
Модератор форума: Призрак 
Логово Серого Волка. Форум » Ролевые игры » Мир людей » С Третьей Космической
С Третьей Космической
Эрин Дата: Воскресенье, 29-Май-2016, 00:06:25 | Сообщение # 496    

Клан Созвездия Волка
Ранг: Зрелый волк

Постов: 2277
Репутация: 274
Вес голоса: 5
Уже давно совсем-совсем не Охра.

Она вертела в руках красно-фиолетовый полупрозрачный кристалл на шнурке. Тусклый свет играл на блестящих гранях, при всей своей слабости умудряясь проецировать вокруг яркие цветные пятнышки. Её губы дрожали, и глаза чуть опухли, будто она готова была вот-вот расплакаться. Ей иногда очень, очень хотелось, но каждый раз она одёргивала себя.
Нельзя. Нептрихи не плачут.
Нептрих — значит «хладное сердце». У нептриха нет чувств, нептрих никогда не должен руководствоваться эмоциями. Так её учили.
Но как, вакуум их раздери, хочется иногда побыть... кем-то попроще.
— Если бы ты встретилась лицом к лицо с богом... как думаешь, как бы он выглядел?
— У Тхэмгафа нет лица, Бах.
— Почему ты так думаешь? И почем ты думаешь, что я говорю именно о Тхэмгафе?
— Нет других богов.
— Если их нет, почему им поклоняются?
— Энергики — идиоты.
— Мау, дорогуша, нельзя придумать то, чего совсем нет!
— Если бы нельзя было придумать то, чего нет, никто и никогда ничего не изобрёл бы. Никто не придумал бы оружие. Никто не вышел бы в космос.
— Если оно не придумано — это не значит, что его нет. Если оно возможно, оно уже так или иначе есть. А то, чего нет, чего не может быть априори — то невозможно придумать.
— Ты говоришь чушь, Бахмир. Я не могу понять, о чём ты.
— Это не нужно понимать, Хозяйка Бурь. Это нужно чувствовать. Потому что есть в жизни вещи, в которых разум — деталь абсолютно лишняя. И всё же... если бы ты встретилась лицом к лицу с богом, как бы он мог выглядеть для тебя?
— Каким именно богом?
— Это так важно?
— Конечно! От этого может зависеть очень многое! У многих рас есть каноничное изображение. Они знают своих фальшивых богов в лицо.
— Ты ошибаешься.
— Почему?
— Ты знаешь того, кто лично встречался с богами? Кто видел их лица? Кто может подтвердить, что истина, а что фальшь?
— Нет...
— Именно! А что, если богов нет? Или они есть все, без исключения? Если придумав бога, раса создала его? Нельзя придумать совсем невозможное. Мы придумали оружие — и оно появилось. Мы придумали божество — и оно воцарилось над нами! Понимаешь, что это значит?
— И что же?
— Если мы придумали богов, мы можем сделать их такими, какими только захотим. Мы, каждый из нас, поголовно каждый разумный индивид — мы могущественнее своих божеств. Это мы — главные создатели мира.
— Бахмир... ты... ты...
— Не трудись, Мау. Ты не знаешь нужного слова.
— Ты намекаешь, что я тупая?!
— Нет. Я намекаю, ты не знаешь, что хочешь сказать.

...Бахмир умел говорить так, что его хотелось слушать, даже если его речи казались бредовыми. Бахмир умел смотреть на вещи с разных сторон, никогда не ограничиваясь, не упираясь в одну. В его мире всё было под сомнением, и при этом всё имело место быть. И его голос, тихий, вкрадчивый и по-уютному тёплый, однажды услышав, невозможно было забыть.
Он рассказывал сказки, которые никогда не читал, и видел то, чего нет. Бахмир Алре, тот, кого она ласково называла «Сханшааль» — «Путающий следы», — за его любовь перемешивать правду и ложь, всё в равной степени принимая за истину. И умение внушить эту истину другим. То, что Маурин называла «гуманизм» — болезнь, признанная нейрийскими лекарями, психическое отклонение. Но Бахмир сумел сделать его частью себя, такой же узнаваемой и гармоничной, как и его способность красиво чесать языком.
Он писал длинные письма на заиндевевших стенах и мог починить, кажется, всё, что только угодно. Многие системы колонии тогда оставались живы только благодаря Баху. У него были золотые руки, такие же, как и сердце. И за это сердце он был достоин и любви, и ненависти.
Он никогда и ни на кого не обижался, и сам никогда не хотел кого-либо обидеть. Никогда не повышал голоса, и иногда его даже сложно было расслышать. Никогда не отвечал на нападки со стороны других колонистов. Никогда не любил большие компании, и при том ненавидел оставаться один. Никогда... Было очень много вещей, которые Бахмир никогда не делал.
Она ненавидела его, и любила одновременно. И ненавидела себя за всё это неравнодушие. За то, что не может забыть, не может отпустить.
У нейри феерическая память на всё то, что вызывало эмоции. Десять, двадцать, тридцать лет спустя они могут переживать все яркие воспоминания так, будто те случились лишь вчера. Переживая запавшие в память эпизоды снова и снова, снова и снова, воскрешая содержащиеся в них чувства. Не всегда это играло на пользу. Не всегда...
Тридцать лет. Только задуматься — тридцать чёртовых советских лет прошло. А будто и не проходило...
Маурин до сих пор помнила осторожные, неловкие прикосновения бахмировых рук, его тёплый шёпот и песни, которые он любил тихонько подвывать в длинных пустых коридорах, создавая эхо.
Она вертела пальцами крупный, красно-фиолетовый кристалл на шнурке, глядела сквозь него на тусклую лампу, и алые отблески напоминали ей те огоньки, которые сверкали время от времени в глазах Бахмира, когда он в очередной раз распалялся, рассуждая о чём-то пространном.
В тот вечер она не пришла, хотя должна была. Обещала, но опоздала, и подумала, что он уже спит, что нет достаточного повода нарушать комендантский час. Знала, что он капризный мальчишка и не любит ждать, подумала, что это пойдёт ему на пользу. Ничего, потерпит до следующего вечера. Переживёт...
Не пережил.
Она не знала, что именно сучилось с Бахмиром в ту ночь. Почему, никогда раньше не проявляв ярых суицидальных желаний, он вдруг привязал ремень к трубе на потолке и затянул его на своей шее. Галлюцинации ли? Они ли его заставили?...
Шакс до сих пор помнила то утро, когда к ней пришли и доложили о новом трупе, но не сказали, кому именно предстояло стать новым глазом Всезрящего. Не решились?..
Тогда был «мёртвый год», жители колонии умирали непозволительно часто. Она не удивилась, не заволновалась. Она чувствовала печаль за новую смерть, за кого-то, чья жизнь оборвалась, хотя могла продолжаться. Но не больше. Больше не позволено: никаких личных ощущений, полная отстранённость. Холодная стена между нею как Нептрихом и как Маурин Шакс. Это всё, что она чувствовала по пути к месту происшествия.
Но с каждым шагом, с каждым знакомым поворотом в коридорах-лабиринтах стена трескалась, и сердце испуганно пропускало удары. И даже несмотря на то, что, проходя последние метры, Мау уже точно знала, кто умер сегодня ночью, она не верила в это.
До последнего.
Или даже дольше.
Не верила, глядя на его покидаемое остатками энергии тело, в морозном воздухе колонии уже давно совсем остывшее. Не верила, истерично разрывая ремень, так и стягивавший его шею. Не верила, прижав его голову к своей груди, перебирая трясущимися пальцами необычно коротко для нейри обрезанные волосы, всегда так нелепо торчавшие в стороны из-за вечно неровной стрижки.
И больше ничего не чувствовала.
Только то, как катятся по щекам капли слёз, обжигающие, будто раскалённые, расплавленные ручейки металла. Настолько раскалённые, что кажется, будто они способны оставить за собой дорожки обугленной кожи.
Маурин не хотела отдавать его им. Тем, кто сожрёт его плоть, кто уничтожит брошенную оболочку, дав ему окончательно раствориться в сущности Тхэмгафа. Пропасть. Пропасть навсегда, отовсюду, кроме её памяти. Будто его никогда не было, будто он всегда был всего лишь плодом её воображения.
Таков закон. Покинув своё тело, ты отдаёшь его своим братьям и сёстрам, своею смертью подкрепляя их жизнь. Это последний откуп, чтобы Всезрящий принял твою суть, твою память, поглотил её, а не просто развеял по холодному вакууму всё то, что было в тебе. Пусть там, за гранью, и нет уже больше никакой жизни, но что-то останется от тебя в мироздании, из этого чего-то Тхэмгаф сотворит себе новый глаз, которым будет особо внимательно присматривать за теми, кто был тебе дорог. Это ли не лучше, чем просто исчезновение?..
Маурин не хотела отдавать его, но ей пришлось.
Алре сбежал от своих кошмаров, не подумав о том, что этим подарил кошмары своей супруге. Кошмары, от которых она не могла смыться так просто, как сделал он. Не хотела и не имела права.
Нептрих — хладное сердце. Тот, кто в первую очередь следует благу колонии, не своим личным чувствам. Нептрихи не бросают пост из-за своей боли.
Наптрихи не плачут, но сейчас она не смогла сдержать слёз. Так же, как и тем утром. Она никогда не была достаточно хороша для своей должности.
Высокая, широкоплечая тень возникла в дверном проёме слишком неожиданно и слишком тихо, чтобы Шакс смогла вовремя засечь её. Чтобы вытереть слёзы и как всегда сделать вид, что всё в порядке. Ронгельф знал, что всё давно, очень давно не так, но это не давало Мау повода в открытую признаваться в своём поражении.
Заметив главу Охотников, Маурин рефлекторно дёрнулась, поднеся руку к лицу, к мокрым щекам, но тут же снова застыла, поняв, что Шарт уже увидел всё, что она обычно так старательно прятала. Его лицо ничуть не изменилось, лишь большой тонкогубый рот дёрнулся на секунду в едва заметной, но ужасно колкой усмешке.
Пират бросил короткий взгляд на камень в её руках, надменно сощурил глаза. Он знал, что это за штука. Это у него Маурин так долго выторговывала этот кристалл, чтобы подарить его Бахмиру, потому что он был совсем тех же цветов, что и глаза Алре.
— [Всё ещё размазываешь сопли по своему женишку?] — голос охотника был резким и холодным, и колол больнее, чем произносимые слова. Всегда, даже когда Шарт не пытался задеть Маурин. Хотя, сложно было сходу вспомнить момент, когда он не пытался.
— [Всё ещё цепляешь на себя побрекушки Тшаны?] — огрызнулась в ответ Маурин, бросив взгляд на узорчатую цепочку, обмотанную вокруг запястья нейрийца. В отличии от Ронгельфа, она не пыталась сейчас делать вид, что совершенно спокойна. — [Они тебе не идут.]
Ронгельф болезненно поморщился, лишь на секунду, но этого хватило, чтобы Маурин почувствовала себя так, будто одержала маленькую победу. Они оба знали, что наступают друг другу на больные мозоли. И хотели этого. Очень хотели.
Маурин Шакс и Ронгельф Шарт ненавидели друг друга, и при этом жить не могли один без второго, потому что знали, что в этом огромном космосе ничего не стоят поодиночке. Да и нужно было им в кого-то выпускать свой яд время от времени...
Они были как два колеса на одной оси, очень желающие перегнать друг друга. Но каждый знал — обгони он второго, общая ось заставит просто бегать кругами.
— [Я ещё тогда говорил тебе, Мау, что Бах — плохой выбор.] — устало покачав головой, Шарт присел на край койки рядом с Маурин. — [И ты это знала. Мы все понимали, что ничем хорошим это не кончится. Но ты всегда была чёртовой упрямой девчонкой. Выбрала какого-то выродка, да ещё более жалкого от него потом народила.]
— [Тшана тоже была не ахти какой выбор, Рон.] — женщина бросила на охотника испепеляющий взгляд. — [Гуманистка-человекофилка. Не говори, что тогда ты не понимал, что это тоже скверная идея. А глядь, куда её завела жалость. Пощадить человека, чтобы он превратил её голову в фарш, стоило только отвернуться? Мы все знали, что она умом не блистала, но тут я прямо была удивлена-а-а.]
В тёпло-сиреневых глазах Ронгельфа заискрили яркие отблески злобы, будто в тумане утра вспыхнул пожар на цветущем лавандовом поле. Эти восхитительного цвета глаза никогда не шли ни к грубым чертам лица Шарта, ни к той отвратительной сущности, что пряталась глубоко за ними, этими на ужас обманчивыми, кривыми зеркалами души.
— [Мы ничего не выбирали, Рон. Если бы могли — не пришлось бы так страдать. Но мы не могли. Никто не может.] — сделала шаг к примирению Шакс, утомлённо прислонившись лбом к оголённому плечу охотника. Её кожу тут же начало покалывать. Оттого, что Ронгельф злился, и энергия в нём была агрессивна, кипела от раздражения. Оттого, что нейри в принципе из-за свойств нервной сети было неприятно касаться друг друга.
Шарт долго молчал. Немного дёргал плечом, намекая Маурин, что против такого физического контакта, но она упрямилась. Упрямилась, как всегда.
— [Не сравнивай Тшану с Бахмиром.] — наконец, сухо сказал он.
— [Не смей называть Бахмира выродком.] — холодно парировала Маурин. — [Выродок здесь только ты.]
Она бросила краткий взгляд на закрытое короткой накидкой правое плечо Охотника. Всегда закрытое. Всегда пустые правые рукава...
Ронгельф предпочитал отрезать свою правую руку, нежели ходить с нею такой, какой она была заложена ему природой.
Маурин наступала ему на больные мозоли.
И очень хотела этого.

...на следующие сутки.

Всё то, что было после вручения победителям призов, пролетело как-то мимо Маурин. В её голове носилось только одно: чек. Чек на двоих, один из победившей парочки им не воспользуется без второго. Мау уже так тщательно распланировала, на что потратить все пять миллионов! Получить только половину этой суммы — значит отказаться от немалой части улучшений, которые могли вернуть «Сантархад» в более-менее приличный вид. Да что там, два миллиона уйдут, по общим подсчётам, только на ремонт систем жизнеобеспечения — компонента, нуждающегося в восстановлении первее всего остального, — а ведь в общей сложности это не сильно увеличит жизнеспособность колонии в целом, только сделает её безопаснее. Но жить в месте, которое не может убить тебя — это не значит не иметь возможности умереть. Главными бедами «Сантархада», как и любой автономной нейрийской колонии, были голод и необходимость закупать топливо. Полумиллиона для исправления этих проблем хватит... на крайне непродолжительный срок.
А Ашаараашх вряд ли захочет добровольно жертвовать свою долю, или хотя бы её часть, на нужды космических изгоев.
Что ж. Возможно, стоит подумать над тем, чтобы он сделал это недобровольно?..
Когда все стали расходиться, напрочь забыв про победителей, Шакс всё ещё находилась в прострации, пытаясь понять, как же теперь взаимодействовать со своим продолговатым напарником.
Как и откуда возник Ронгельф, она не заметила.
— [Всё, деньги выиграны, церемонии закончены?] — поинтересовался он, из под полы плаща осторожно доставая пистолет и косясь на Ашаараашха. — [Отлично, сваливаем отсюда, я уже начинаю тихонько ненавидеть эту жопу вселенной.]
— [Убери.] — схватив пирата за руку, тихо сказала Маурин.
— [Только не говори, что ты подружилась с этим червём и теперь тебе его жалко!]
Ронгельф не знал интерлингвы. Ронгельф пока даже не представлял, насколько проблемным теперь должен был стать процесс делёжки выигрыша. Тшана была его переводчиком, но теперь, после её смерти, его деятельность вне колонии зависела во многом от Маурин уже чисто из-за необходимости иметь контакты с обитателями галакики.
— [Как твоей Тшане, что ли?] — не смогла не съязвить Шакс. — [Нет, просто без него нам не получить денег.]
— [Маурин, о чём ты?] — пистолет Шарт убрал обратно в кобуру, но уставился на женщину очень-очень недоверчивым взглядом.
— Шфаг. Сайе хша, Ронгельф, — ругнулась Маурин, толкнув Рона в грудь. — [Просто заткнись и жди. ]
— [Мне не нравится то, что я ничего не понимаю.] — мрачно заявил он.
— [В этом не я виновата! Жди, потом всё объясню.]
Ронгельф послушно остался в стороне, когда Маурин оказалась рядом с Ашаараашхом.
— Итак, червячок. Как будем бабло делить? — она презрительно сощурила глаза, глянув на рикшу из-под белых ресниц, скрестив руки на груди.


It doesn't matter what you've heard,
Impossible is not a word,
It's just a reason for someone not to try.©
 Анкета
Призрак Дата: Вторник, 31-Май-2016, 20:50:01 | Сообщение # 497    

Клан Белого Лотоса
Синий Лед

Постов: 24348
Репутация: 968
Вес голоса: 9
392е советские сутки, Корвис.
Часть I


Найденный парк был не очень-то просторным, а по сравнению с буйнорастительным Фельгейзе ещё и довольно хилым из-за малого числа деревьев, но, в целом, стоило забыть о родине полицейского участка номер тринадцать и вспомнить безжизненные городские пейзажи Луны, это местечко показалось Дженнифер довольно приятным.
Буйные стены кустов, чьи листья во тьме имели будто иссиня-чёрный цвет, прятали в себе, судя по тихим шорохам и редким пересвистам, каких-то небольших птичек, чьи светленькие тела то и дело сверкали в тёмных паутинах ветвей и крон. Дремали на клумбах пёстрые цветочки; вода в прудике под мостом, чёрная, будто нефть, веющая прохладой, укачивала на своей глянцевой поверхности иллюзорные копии звёзд.
— Хорошо, — после коротких раздумий согласилась Джен на предложение Элиота. И принялась думать, что же такое «неожиданное» могло быть в её жизни. — М-м, лет в двенадцать я в парке избила своего одноклассника клюшкой для гольфа, потому что он пнул Майка. Пса моего дяди, ты видел его на фото. До сих пор не стыдно, хотя отец и Джон ещё долго разгребали всю эту ситуацию.
Элиот, весьма заинтересованный таким бурным началом, на несколько секунд оторвался от созерцания звездочек, чтобы посмотреть на Дженнифер. Молодец, рыжая, какой дала старт! Предлагая игру, черноволосый полагал, что Дженнифер начнет с чего-то совсем простого вроде «Я люблю апельсиновое варенье!», и ее придется разогревать. Но нет.
— Не стыдно, потому что ты молодец, правильно ему врезала, — киборг всецело одобрил действия по защите Майка Дженнифер. — А мои собаки вряд ли позволили бы с собой такое обращение. Злые. И это не считается за «неожиданный факт из моей биографии».
— Иногда я жалела, что Майки не злые. — вздохнула Роуз на комментарий Ривза о собаках. — Мне казалось, будь они вреднее, то могли бы за себя постоять. Но дядя Джон, кажется, в принципе не способен воспитать не наивную весёлую зверюгу, его любимцы не отвечают на конфликты и не провоцируют их сами. С одной стороны — это хорошо, потому что ни один известный мне Майк ни разу не укусил индивида. С другой — некоторые вполне достойны того, чтобы их хорошенько покусали. — рыжая слегка ехидно усмехнулась, — Или побили клюшкой для гольфа.
Как бы самого Элиота не пришлось разогревать. Что бы такое достойное ответить Дженнифер…? Жаль, что нет детских воспоминаний, есть только рассказы.
— Когда я вернулся домой после кибернетизации, то без конца терроризировал соседку, которая достала меня своим бесконечным сочувствием, высказываемым и мне, и, что хуже, всему моему окружению. Я, решив, что в ее глазах мне терять точно нечего, разыгрывал ей все сценки про злых или безвольных киборгов, какие только знал из классики, но она так ничего и не узнала и до поры до времени воспринимала все за чистую монету, — Элиот усмехнулся. — Классический Терминатор, а также мои маленькие соло-выступления «прилипчивый наблюдатель», «восстание машин», «ночной садовый сторож», «неутомимый патрульный», «неудачно прошедшее обновление системы» и многое другое были включены. Судя по словам отца, в один мой особо творческий вечер старуху подвело сердце, и она едва не отъехала на тот свет. После этого мне было строго запрещено даже близко подходить и к бабке, и к ее участку. Рассказывая мне эту историю, отец снова меня отругал. И еще больше ругал, когда я выспрашивал подробности. Я вот не знаю, стыдно мне за это или нет. Вроде бы должно быть, но раз я так упорно ее преследовал, значит, соседка умудрилась меня достать просто под корень.
Рассказ Элиота Дженнифер внимательно выслушала, под конец весело расхихикавшись.
— Это, наверное, нехорошо, что я сейчас смеюсь, всё-таки, человек чуть не пострадал, — всё еще улыбаясь, подытожила рыжая, — но я не могу не. Элиот, чёрт возьми, ты явно всегда был очень весёлым парнем. Даже у Шакса... Знаешь, я завидую, когда так... ну... ты делаешь то, что хочешь, веселишься на полную катушку, совершенно свободно. А я временами перед людьми и двух слов связать не могу — какое там выкинуть что-нибудь интересное. Разве что только от злости.
Над тем, что рассказать следующим, Дженни думала довольно долго. В её жизни действительно было не так уж много интересных событий, потому что она в них просто не ввязывалась. Правда, иногда её ввязывал кто-то другой.
— На самом деле, знаешь, я не понимаю, как умудрилась вырасти такой трусихой рядом с Джоном. Вот уж кому было бы сейчас понарассказывать кучу историй. — Джен усмехнулась, опершись локтями на бортик моста и попытавшись разглядеть что-то в тёмной воде прудика. Чёрные силуэты, едва различимые, шныряют из тени в тень — больше ничего не видать. — Когда мне было тринадцать, после очередной ссоры со всей семьёй, — а это происходило часто и обычно по одному сценарию: сначала я ссорилась с Дэнни, потом с матерью, которая пыталась нас помирить, а потом мы все ссорились с отцом, который тоже пытался нас помирить, своими, уже абсолютно немирными методами... ну, в общем, я решила убежать из дома, как когда-то сделал дядя. Но ему, пожалуй, это было необходимо, во мне же просто взыграла подростковая кровь, не думаю, что я тогда действительно была настроена на это так уж серьёзно и уехала бы куда-то далеко. В общем, ночью приехала на вокзал, каким-то до сих пор мне неведомым образом пробралась на какой-то поезд, перемахнув через забор. Какой — понятия не имела, знала только, что где-то примерно от этих платформ ходили скоростные составы к соседним городам. О том, что я безбилетник, почему-то не думала, что меня поймают, оштрафуют — естественно, тоже. Умудрилась заснуть раньше, чем состав вообще тронулся — ночь же, даже самым озлобленным детишкам спать положено. Да и хорошо так заснула, крепко. Проснулась от того, что меня кто-то за руку трясёт. Вот тут, наконец, подумала: вот и контролёр, всё, конец! Открыла глаза — отец. Как мы в одном поезде оказались? Я села в состав, ходивший по кольцу вокруг нашего города, в темноте перепутав разделы территории вокзала. А Джеймс просто ездил на работу именно на нём. У нас даже его станция была в пяти минутах ходьбы от дома. Конечно, нагоняя я получила, но в итоге сговорились на том, что мама об этом не узнает — ей вредно, — скажем, что отец взял меня к себе на работу, я же с очень давних пор просила об этом. Мол, посмотреть на жизнь в лаборатории. И он ведь правда взял — девать-то меня теперь некуда было, домой незаметно не вернёшь. В лабораторию я просто влюбилась. Так начался мой путь в биологию. Забавно, учитывая то, что я никогда в школе не питала к ней особой приязни до того.
— Жизнь так нередко делает, — кивнул Элиот. — Дает что-то хорошее за что-то плохое. И порой это хорошее — довольно неожиданный сюрприз. У тебя все так и получилось.
Черноволосый подумал о том, что и в его жизни тоже были эпизоды бегства, и почти хотел рассказать в свою очередь о них, но все-таки не стал. Эпизод первый — побег из больницы. Причины может и не слишком разумны, но вполне понятны, и с отголосками этого побега Джен уже знакома и даже задавала вопросы о них при первой встрече, «откуда шрамы». Теперь можно было бы ответить на этот вопрос полностью, но все же на этот раунд Эл хотел найти что-то, что никак не связано с его электронной природой. На фоне сегодняшнего дня с наглядной демонстрацией критики к фильму, последующего интервью, а также дороги от кинотеатра и до сада с прудиком, возникла мысль, что то, как он представляет себя Дженнифер, дает той повод подумать, что все интересное в его жизни связано именно с этой самой электроникой.
А может быть, такое впечатление было бы верным, и на самом деле все именно так?
«Даже если и так, то почему это должно быть плохо?» — Элиот по-прежнему смотрел на звезды. — «Это же часть меня. Неотъемлемая часть».
И все равно об этом эпизоде побега он почему-то не рассказал.
Второй эпизод — переезд из шикарного отчего дома в маленькую квартирку на Паналуи. Казалось бы, интересный факт, но слишком мало данных. Вообще, можно сказать, никаких подробностей, даже направление этого побега оставалось для Элиота тайной. Он сбежал оттуда или туда? Это очень большая разница. И уж точно это случилось не потому, почему обычно дети заводят отдельные гнездышки от родителей: из-за недостатка жилплощади.
Прежде чем рассказывать об этом кому-либо, Элиоту хотелось бы расспросить о подробностях эпизода у кого-то, кто в курсе истории. Ник…?
— Знаешь, у меня не так-то много собственных историй, — Эл поднял правую руку к лицу, со второй попытки убрал вовсе не мешающие и даже не падающие ему на лицо черные прядки за ухо. Голос у киборга стал тише, в нем появилось немного неуверенности. — Даже та, которую я рассказал тебе о соседке, не совсем моя. Она не пережитая, просто забавная, взятая с чужих слов. Это другое. Наверное, похожа на ту, которую родители любят рассказывать о раннем детстве своих детей собственно детям. Вроде и смеешься, слушая такое, и очень живо все себе представляешь, но это все равно не то. Кино, а не жизнь, потому что стоит посмотреть чуть-чуть в сторону, и картина исчезает, сменяясь пустотой. Кина у меня много, а жизни вот такой кусочек, — Элиот показал между большим и указательным пальцами левой руки расстояние в сантиметр. — Последние двадцать суток. А отрезок жизни, который я провел у Альта, будто бы выпал: я его не вспоминал ни разу. Я помню все, просто не хочу вспоминать. Чуть заворачивают мысли в это русло — и я отскакиваю от него, лишь коснувшись, будто бы оно заполнено ледяной водой. Машинально. Хотя не все было плохо, а могло бы быть и невообразимо хуже. Просто сейчас для меня этого куска как будто бы и нет. Закрыто.
Погода не изменилась, ветер, пусть и совсем легкий, так и не затих, но Элиоту почему-то стало жарко. Вернее нет, не жарко, а скорее душно.
Все-таки погода, надвигается дождь? Или нет?
Черноволосый снял куртку, небрежно перекинул ее себе через плечо.
— Вряд ли это все можно назвать «неожиданным фактом из моей биографии», так что с меня еще раунд. А тебя нельзя назвать «трусихой». Ганнет, Дженнифер! На незнакомой, пустой и совершенно недружелюбной планете ты сбежала с незнакомым киборгом от своего знакомого шефа-полицейского, чтобы найти незнакомую тебе девушку. Ты даже не раздумывала. Ты просто это сделала. Ты не отвернулась от меня после того, как я едва не сломал тебе руку. После того, что случилось на базе, после перестрелок и смертей, ты все еще работаешь в полиции. Может, индивидов ты и боишься, но в сложной ситуации я бы на тебя положился.
Короткая пауза, не дольше, чем на две секунды.
— А почему дяде Джону было необходимо сбегать из дома?
На возражение Элиота о её трусости Джен коротко, неловко то ли усмехнулась, то ли просто улыбнулась.
— На Ганнете у меня не было выбора, Эл. Это совсем другое. Когда балансируешь на канате над пропастью — уже не важно, идти ли направо, или налево. Когда можешь вскоре умереть в обоих случаях — так ли важно, какой предпочесть? Мне самой — не важно. А вот «незнакомой девушке», которую этот самый «знакомый шеф», по сути, хоть и из лучших соображений, решил бросить — ей не всё равно, шанс найти её позднее был не очень-то велик. А умирать — так лучше с честью: своих не бросают, ни при каких условиях. Я понимаю Лестера, но я с ним не согласна. Да и, знаешь... «знакомый шеф», «незнакомый киборг»... Я ни одним словом с капитаном не обмолвилась, я ничего о нём не знала и не знаю до сих пор. Он мне чужой, даже если является моим командиром. О «незнакомом киборге» же я успела узнать мало, но при этом намного больше. Пожалуй, у меня был повод ему доверять. Если честно, ему я доверяла тогда даже больше, чем какому-то там шефу. И, знаешь, в этом я не ошиблась.
Роуз тихо вздохнула, потёрла пальцами уголки глаз. Снова вспоминать только начавшее чуть отходить из памяти злоключение было нелегко. В груди скопилась какая-то тяжесть, где-то в горле защипало.
— Когда продолжительное время стоишь на пороге смерти, рациональный страх перед ней становится настолько привычным, что о нём напрочь забываешь, смиряешься с мыслью, что тебе либо повезёт, либо нет. Страх перестаёт решать за тебя, потому что у тебя нет иного выбора, деваться всё равно некуда. Ни спрятаться, ни спастись иным образом. Только идти вперёд, и будь, что будет. Может, это странно, но я осталась в полиции из-за этого, Элиот. Из-за чувства неизбежности, страх перед которой при этом больше не может властвовать. Чтобы постоянно напоминать себе: жизнь — не та штука, которую можно тратить на выращивание бесполезного панциря. Он всё равно не спасёт. Зато оградит от всего, ради чего стоит жить. Социофобия — нерациональный страх, который нельзя победить, просто нагло встречаясь с ним лицом к лицу. Я делаю это каждый день, каждый миг, который нахожусь вне дома, и это не помогает. С ним можно справиться, только разучившись бояться в принципе. А чтобы сделать это — нужно победить самый большой ужас, тот, что мы испытываем перед смертью. Если не бояться её — не будет повода бояться вообще чего-либо. Если каждый раз без страха глядеть в глаза смерти, то какой пустяк — посмотреть в глаза обычному индивиду. Когда я не столь давно объясняла это Дэнни, он назвал меня чокнутой. Может, он прав, но я не собираюсь отступать, потому что впервые за долгое время на сто процентов уверена, что делаю всё правильно. Я выбрала свой путь, и чувствую, что найду себя где-то на нём. Сделала шаг в пустоту, чтобы нащупать новую опору.
Дженнифер замолчала, снова глубоко вздохнула, развернувшись, оперлась на бортик моста спиной. Что-то долгое вышло лирическое отступление...
— Дядя тогда сделал то же самое. — наконец, дошла она до ответа на вопрос Элиота, — Если всё знакомое уже не может спасти тебя от падения, ищи опору в неизвестности. Когда их с Джеймсом мать умерла, — Роуз никогда не обращала внимания на то, как часто называла отца по имени. Наверное, она бы удивилась, если б кто-то попрекнул её в этом. — отец, ну, мой дед, сначала просто впал в тяжёлую депрессию, а потом сильно запил. Его сыновья тоже очень тяжело переживали смерть матери, которую, как рассказывал дядя, они очень, очень любили.
Однако дети переживают потери легче, чем взрослые. Братья более-менее оправились, стали воспринимать действительность более адекватно, трагедия перестала быть для них центром мира. Хотя, на самом деле, как сказать, оправились... Но, так или иначе, они были готовы начать жить снова. Их отец — нет. Он продолжал пить и жить в забытии, в мыслях только о покойной супруге. И со временем становилось всё хуже. Его уволили с работы, из-за чего пришлось продать дом и снимать крошечную квартирку. А мой дед словно ничего не замечал, не стремился ничего исправить, будто забыв, что у него остались дети, которым он нужен.
Как только моему отцу исполнилось восемнадцать, он пошёл на работу, совмещая её с учёбой. Он брался за любую деятельность, доводя себя до изнеможения, только ради того, чтобы просто было, что поесть. Но один замученный студент не мог прокормить троих. И вместо того, чтоб, как самый разумный на тот момент человек в семье, растормошить родителя, напомнить ему о себе и брате, он начал бросаться на Джона. Мол, что он малолетний нахлебник, ничерта не делает... м, да, с «самым разумным человеком», я, пожалуй, поспешила. Вскоре эту песню умудрился подхватить и мой дед. Уж ему-то было говорить об этом!.. Дядя правда пытался найти работу. Но ему тогда было, кажется, пятнадцать или шестнадцать, он ничего особенного не умел, и потому его не брали ни на одну достойную должность. А там, куда брали, он зарабатывал меньше, чем нужно, чтобы прокормить хотя бы одного человека крайне малой прожорливости. Постоянные ссоры и упрёки достали его, он стал нежеланным гостем в родной семье. Несознательно начал избегать контактов с отцом и братом, как можно меньше времени проводил в одном с ними помещении. Когда дядя рассказывал мне об этом, он сказал: "Однажды я просто вышел из дома и понял, что не хочу туда возвращаться." Это было после какой-то очередной ссоры. И он не вернулся. Какую-то часть зарабатываемых крох он давно откладывал, и к тому моменту накопилось достаточно, чтобы хватало на еду какое-то время. Об остальном он не думал. Рассказывал, что дошёл до трассы и сел в первый попавшийся автомобиль, водитель которого согласился подкинуть его бесплатно до соседнего города, оттуда написал письмо брату. Содержания я, увы, не знаю, но, по словам Джона, он попросил брата не искать его, сказал, что с ним всё хорошо, и что он просто избавил Джеймса от необходимости кормить третий рот. Конечно, это не сработало, мой отец пошёл в полицию, дядю объявили в розыск, но так и не поймали. Он стал считаться пропавшим без вести, ни разу не связывался с семьёй почти два года. За это время он обошёл пешком и объехал пол Земли, встретил неисчислимое количество великолепных индивидов, пережил огромное количество невероятных историй. Научился тому, что никогда не постиг бы ни в одном учебном заведении. Это путешествие сделало моего дядю тем, кто он есть. Он ступил в неизвестность, всего на шаг, но больше не смог остановиться. Всегда говорил, что будет идти до тех пор, пока у него есть ноги, а если их не станет — продолжит ползти на руках. И что, может, у него никогда нет денег, он не сделал никаких великих открытий, и когда его не станет, мир не затихнет для минуты молчания, но он нашёл себя, и он счастлив. По-настоящему счастлив. Сбежав тогда, он не знал, что его ждёт, но всей душой чувствовал, что это именно то, что ему необходимо сделать, даже если это противоречит здравому смыслу. И он был прав. Я сейчас чувствую то же самое.
Фраза «сделать шаг в пустоту, чтобы нащупать новую ступень» удивила Элиота еще тогда, когда он впервые ее услышал. В каком-то смысле она его покорила, крепко отложилась в голове, но все же оставалась некой бесплотной идеей несмотря на то, что Дженнифер привела в пример свое поступление на службу в полиции. Теперь, после рассказа о Джонатане, идея обрела плоть. Яркую, немного безумную, и настолько реальную, что, кажется, только протяни руку — и ты ее коснешься.
Джонатан коснулся, и его жизнь заиграла яркими красками, озарилась светом. Он рискнул, и ему повезло, ведь он получил именно то, что хотел.
Многим ли так везет?
А если не повезет, то сколько можно прыгать в пропасть, если раз за разом попадать на гнилые ступени? Где будет точка невозврата?
Элиот бы поставил на это место время.
— Ты сама же и доказала, что не трусишь, сказав, что страх тебя не ведет. Ты его теперь ведешь. Так кто же в вашей парочке нынче главный, а, Джен? — Эл повернул голову к Дженнифер, скользнул взглядом по ее ресницам. — И… как он, твой страх смерти? Насколько ты его уже укротила? И… как?!
— Это... сложнее, чем я могу показать. — неуверенно пояснила Роуз. — Само чувство намного запутаннее, чем вообще можно объяснить словами. Там, на Ганнете, я ничего больше не боялась. Ни за себя, и, как ни странно, ни за остальных — не было смысла. Я просто делала то, что казалось мне должным к выполнению. Сейчас всё иначе. Сейчас страхи вернулись. Все, что когда-либо были. Но всё это... происшествие дало понять: я могу их укротить. И я хочу сделать это снова. Отныне раз и навсегда. Потому что иначе я проведу всю жизнь, прячась по углам, топясь в бесконечных сомнениях. Ни то, ни другое не даст мне счастливо жить. Потому что мои мечты, мои желания не связаны с тем, чтобы вечно сидеть, забившись под плинтус. Я не хочу, чтобы меня запомнили, как «ту зашуганную, имя которой никто не знал» или что-то в этом роде. — Джен замолчала ненадолго, запрокинула голову назад, посмотрела вверх. Свет звёзд вырезал белые кружева на краях чёрных облаков, стягивающих последние чистые кусочки неба. — Знаешь, пережив перестрелку там, на базе, я поняла теперь одну очень важную вещь. Наша жизнь измеряется не годами. Не сутками и даже не часами. Она — вся в, мать их, секундах. Если бы там, под обстрелом, прячась за чёртовым шкафом, я упустила бы хотя бы одну — меня сейчас не было бы здесь. Альтаир схватил меня, затратив на это несколько секунд. Если бы Бидди потеряла хоть секунду, поддавшись общему замешательству, меня бы, возможно, тоже сейчас здесь не было. И если бы... если бы мы на базе забеспокоились на несколько секунд раньше, Уайт, Толовацки и Хен-сю, возможно, были бы живы. Секунды, Эл... чёртовы, чтоб их, секунды... Секунды, которые мы бессовестно упускаем в поистине ужасающих масштабах. Мы живём спокойно, потому что уверены: то, что не сделаем сегодня, успеем сделать завтра. Завтра, завтра, завтра. А если «завтра» не будет? Задумайся: просто ляжешь спать, с надеждой на новый день, загрузивши своё «завтра» планами... и не проснёшься. Куча недоделанных дел. Гора неиспользованных шансов. Туча нереализованных возможностей. Нужно принять и навсегда запомнить: «завтра» не существует. Мой страх перед обществом не дает мне сделать это, а страх перед смертью отбивает желание даже пытаться, потому что и так, и так конец придёт всему. Проблема в том, что нужно выбирать — страх или жизнь. Жизни в страхе не бывает. Это не важно — наступит «завтра», или нет; важно не упустить «сегодня». Не нужно бояться смерти, она неизбежна. Мне необходимо постоянно напоминать себе об этом, и для того я выбрала себе дорожку у края пропасти. Наше время однажды кончится. Необходимо понимать — сражайся, пока можешь, дыши, пока твоё сердце бьется, «иди, пока у тебя есть ноги, и ползи, если их, чёрт возьми, не станет». — голос Джен звучал тихо, но чётко, и необычно уверенно, хоть и дрожал немного. Будто голос полководца, подбадривающего солдат перед последним боем. Она обхватила плечи, прикусив губу. — Потому что мы все в жизни, на этом банкете — только гости, и если будешь робеть и выжидать, попировать толком не успеешь. Страх не даёт это сделать, но с меня хватит. Не важно, сколько ещё времени нам осталось — семьдесят лет или какие-нибудь там десять суток. Просрать всё это время за сомнениями и страхами можно в равной степени успешно. Надо ловить секунды. Секунды здесь и сейчас. Секунды, которых всегда катастрофически недостаточно.
— «Кто прошлым живет или будущим, равен безумцу, что из суетных рук выпускает сегодняшний день»? — процитировал Элиот известные строки. Поэзией киборг не очень увлекался, но вот поэтессами… что же, кое-что от Эми почерпнуть ему удалось. — Как красиво звучит. Но я не могу согласиться с тем, что для индивида должно существовать только сегодня. Когда у тебя есть только «сегодня», но за спиной — забытая чернота, а впереди — непроглядная свинцовая дымка, то это страшно. Это чертовски страшно. Это похоже на аквариум: ты можешь там плавать, радоваться, наслаждаться неожиданным дождем из еды, можешь не упускать ни одну из симпатичных самочек, но вокруг тебя стены, твой мир сужается до того пространства, где ты в данный момент находишься. Ты взаперти, а когда умрешь, то хозяин просто достанет сачок, выловит тебя, выкинет в утилизатор и навсегда забудет. А самое больше, что останется от тебя в аквариуме — это передвинутый камушек… Я не хочу быть такой рыбкой, Дженнифер. И тебе никогда не посоветую. Секунда важна? О, да! Бесценна! Каждое мгновение — уникально! Надо использовать каждую возможность, но нельзя ограничиваться только лучиками, что прыгают перед самым носом. Потому что если поднимешь голову, то увидишь звезду. Сделаешь шаг вперед — и сможешь попасть на обогреваемую ей планету… целую планету! Но чтобы туда попасть, надо сначала поднять голову.
Когда нет прошлого, то чувствуешь себя лепестком на ветру. Ветер несет и кружит тебя, а ты ничего не можешь с этим поделать, потому что ты — всего лишь лепесток, которому не к чему прицепиться и не за чем укрыться. Я могу об этом говорить. Знаешь, как на самом деле прошло мое возвращение в большой мир? Когда меня встретили родители, я был совершенно дезориентирован. Я не знал, чего от них ожидать, я не знал, какие у нас с ними вообще отношения. Первые минуты встречи показали, как сильно они скучали, как сильно они любят меня. Они оба плакали, Джен. А я… а я был просто рад, что оказался кому-то нужен в этом мире. Рад тому, что я нужен, а родители для меня были совершенно чужими людьми. Когда мы вернулись домой, на Марс, мне было очень тяжело находиться рядом с ними. Я не знал, что говорить им, как правильно себя вести, как можно и как нельзя с ними взаимодействовать. Они, наверное, пытались вести себя как обычно, улыбались, что-то рассказывали за обедом, расспрашивали меня, но… боже, я потерял слова. Ладно. У нас дома живут два стаффорда, с одним из которых мы были очень хорошо знакомы в моей прошлой жизни. Второй молодой слишком. Первого зовут Басс. При первой встрече со мной Басс чуть не умер от счастья, он просто обезумел, налетел, сбил меня с ног, хрипел, почти задыхался, все прыгал, прыгал, и лизался. Но вскоре, когда экстаз схлынул, он начал вести себя по-другому. Дома он много ходил вокруг меня, поджав хвост, скулил, и часто подходил вплотную, чтобы понюхать мои руки. Несколько раз вяло помахивал прижатым хвостом, заглядывал в глаза, отходил и снова скулил, чтобы через некоторое время опять подойти и вновь убедиться, что я — это все-таки я. Мама, папа… я знал, что они чувствуют то же самое, но не показывают этого. Я начал их избегать. Избегать родных в собственном доме. Думал, наверное, что так будет лучше для всех. Нет, на самом деле ничего не думал, просто избегал дискомфорта. Через несколько дней мама буквально вытащила меня из постели тепленьким, пока я никуда еще не успел удрать, устроила мне настоящие гонки по марсианской равнине, а после популярно объяснила, что мы вообще-то семья, у нас много общего, мои побеги не остаются незамеченными, и в них нет ничего хорошего. Ма нашла ключик, сказав, что как бы я не изменился за эти годы, я все равно всегда останусь ее любимым сыном. У меня тогда просто как камень с души упал. Всего один разговор — всего один! — и все начало налаживаться. В семье, по крайней мере. Когда я встретился со своей школьной подругой, то тоже дал ей повод поплакать. «Ты кто вообще такой, я все никак понять не могу, не то Элиот, не то совсем не Элиот», — черноволосый передразнил Лотту в истеричной манере, хотя его подруга никаких истерик не закатывала. По крайней мере, вслух. — Она меня даже попросила прийти когда-нибудь попозже, и если бы не ее дочка, то я бы, может быть, действительно ушел. И многое бы потерял. Потому что вечером мы познакомились заново, и она оказалась замечательной девушкой. С ней вообще как с самим собой можно быть, она и так все про меня знает, будто бы мысли читать умеет. Что она подумала обо мне после этого вечера, я не знаю. Мы после той прогулки не общались, только двумя-тремя письмами перекинулись. А как я ходил подавать заявление об уходе на место своей прошлой работы? Где у меня вроде бы как тоже были хорошие товарищи? Я даже рассказывать об этом не хочу. Стыдно и жалею. Восстанавливать контакты с прошлым оказалось очень тяжело. Но я хочу их восстановить. Я стараюсь. Не зря же я прожил свои предыдущие двадцать шесть земных лет, а? Меня и сейчас мотает по миру, как будто листочек. Я не знаю, что могу, и не понимаю, чего хочу. Потому что ни черта не знаю самого себя. Я ищу себе занятия от случая к случаю, и пока совершенно не представляю, что буду делать в будущем. Время — оно дорого, и не только своей каждой нынешней секундой, но и тем сроком, который у меня остался. Я хочу распорядиться им правильно. Не пойми меня превратно, я не хочу себе заработать памятник на Централи, хотя от этого тоже какой дурак откажется… так, я снова потерял слова. Раз, два, три… попробую с другой стороны. Смерть — отличный мотиватор. Если бы ее не было, то индивиды бы никуда не стремились, поскольку думали бы, что всегда все успеют. Если бы смерти не было, то люди бы все еще сидели на деревьях и кушали бананы. Но она есть, и с этим приходится считаться. Но не надо постоянно видеть ее рядом, уж на то, чтобы смотреть в ее глаза, у нас потом будет целая вечность. Пусть она лучше… стоит в сторонке. Не загораживает обзор. Когда смотришь вперед, жить в настоящем намного светлее. Я хочу, чтобы у меня было завтра. Я хочу послезавтра, и послепослезавтра, и еще как можно больше лет, и мне важно, будет ли у меня впереди только два дня или двадцать лет. Я хочу, чтобы мое «сегодня» снова и снова возвращалось. Знаешь, что самое смешное? Раньше я никогда не думал о будущем и всегда жил только сегодняшним днем. Это скажет абсолютно любой, кто был знаком со мной в моей прошлой жизни. И дней шесть назад я все еще был таким же. А потом…, — Элиот смазал конец слова и взял некоторую паузу, будто бы захлебнулся словами. Эл правда захлебнулся, только вот не словами, а эмоциями. Тяжелые, тяжелейшие 387е сутки будто бы снова нахлынули на него. Все то, что Эл последние дни старательно утрамбовывал как можно глубже в себя, рвалось на волю.
Сказать, не сказать? Вроде бы хочется. Сколько можно держать в себе. Но страшно. «Страшно», опять это слово! Страшно, что отношение Дженнифер изменится к нему после этого разговора. Что она будет смотреть на него, как на приговоренного. Что будет осуждать его решение. Что будет тоже за него бояться. Страшно, если после этого отношение Дженнифер к нему никак не изменится. Что она не поймет. Или поймет, но ничего не скажет, и будет казаться, что ей все равно.
Или ей действительно будет все равно. Сегодняшний-то момент у Элиота оставался. И слов «ты обязательно умрешь рано» тоже никто не произнес.
Просто теперь совсем другие ставки. Случай играет намного большую роль, чем раньше, а уверенность в собственной неуязвимости вырвана с корнем и растоптана.
Авария, гонки, служба в полиции, перестрелки, электромагнитная граната от товарищей Альта, база, Ганнет… Нет. Впервые смерть Элиоту показала Эйна.
— … а потом, — Элиот неопределенно махнул рукой. — А потом. Я не хочу жить будущим и упускать что-то из своего «сегодня». Я просто хочу, чтобы будущее у меня было. Не хочу… как рыбка, мордочкой в стенки.
Дженнифер смерила Элиота долгим, очень внимательным взглядом. Тяжёлым взглядом будто немного испуганных карих глаз, от чего-то плотно сжав побледневшие губы. Ей вдруг стало холодно, очень холодно, хотя погода словно бы наоборот становилась теплее. И стало не по себе. До ужаса не по себе от внезапно дошедшего понимания того, о чём они вообще сейчас говорят. И что говорят они это совершенно серьёзно, будто оба ждут, что вот-вот исчезнут с лица этого мира.
Несмотря на все эмоции, говоря всё то, что она говорила до этого, Дженни воспринимала это так, будто рассуждает о чём-то стороннем. Будто планы на свою судьбу — вовсе не её. То, что щёлкнуло в её голове сейчас, сложно описать словами, и сама для себя она не смогла бы этого сделать.
И впервые в жизни Дженнифер Роуз почувствовала то, чего не испытывала ранее. Она вдруг ощутила себя настоящим индивидом, тем, кто способен если не понять, то хотя бы уловить нечто, сокрытое за пологом слов. Ведь на самом деле произносимые слова не всегда в полной мере доносят то, что на самом деле испытывает произносящий. Там, на Ганнете, она познала это в полной мере.
Она не могла точно понять, что сейчас происходило с Элиотом, но чувствовала, впервые всем своим существом ощущала, что что-то неправильно. Куда более неправильно, чем бывает допустимо.
И ведь тема вся эта... вылезла не просто так. Рыжей показалось, будто она задела какую-то больную мозоль, или даже свежую рану. Отнюдь не свою. И все слова, которые Роуз ещё хотела, могла сказать, улетучились в миг, остались где-то за бортом и тихонько тонули теперь где-то в океане нахлынувшего холода.
В каком-то по-странному решительном порыве, повинуясь неожиданной идее, Джен сделала шаг к Ривзу, пересилив себя, вскользь посмотрела ему в глаза. Лишь на едва уловимое мгновение, потому что быстро вспомнила, что и сам киборг не любит прямых зрительных контактов. И тут замешкалась. К щекам подступил нездоровый румянец, и коленки задрожали.
Ну же, нет ничего плохого, нет ничего страшного. Люди, и не только люди делают это повсеместно. Тебя не побьют, не накричат, не обвинят в чём-то ужасно некультурном. Уж точно не Элиот. Ну же. Теперь-то отступать будет нелепо.
И переступив через себя, через страх, о котором так много слов было сегодня сказано, через невидимую черту неприкосновенных, непреодолимых для неё в обычных условиях личных пространств, Роуз сделала шаг вплотную к киборгу, обвила его торс руками, неловко прижавшись к нему.
Видишь, ничего ужасного. Мир не рухнул, и небо не треснуло. Ничего не изменилось. Абсолютно ни-че-го.
Роуз несмело вдохнула и выдохнула.
— Я тоже хочу завтра, Элиот. И послезавтра. И послепосле... — тихо, дрожащим шёпотом произнесла Дженни. Будто сознавалась сейчас в чём-то противозаконном. Её всю трясло, и она больше не отдавала себе отчёта, почему. — Даже если я не трусиха, Эл, я лицемерка. Потому что говорю то, что мне кажется правильным, а не то, что на самом деле чувствую. Но может ли оно тогда быть правильным? Чёрт возьми, понятия не имею. Я житель-теоретик. Рассуждаю о том, чего не знаю. И всё же... сомнения — не то, что должно заставлять нас откладывать на завтра то, что можно сделать здесь и сейчас. — даже не видя лица Джен, можно было по голосу почувствовать её лёгкую, робкую улыбку. Она ещё крепче прижалась к черноволосому, положила голову ему на плечо, и, хотя рыжей по-прежнему было страшно, по-прежнему казалось, что она делает что-то ужасное, улыбка на её губах становилась только шире. — Потому что... завтра лучше потратить на кучу других фантастических вещей. И послезавтра. И послепосле...
Элиот не ожидал того, что его монолог так зацепит Дженнифер. Рыжая, прижимаясь к нему, тряслась, как осиновый листочек, и говорила вслух вещи, довольно странные тем, что так резко уводили беседу в другое русло, не смысловое, но эмоциональное. Эту перемену Эл воспринял одновременно и с облегчением, и с разочарованием. Одна его половина хотела похоронить то, что сказала ему Эйна, как можно глубже, и не хотела никому обнажать эту уязвимость, настоящую уязвимость; другая же, наоборот, хотела поделиться болью с другом и, быть может, даже спросить совета, что же делать дальше.
Что же, сегодня выиграла первая половина.
Элиот обнимал Дженнифер неуверенно, слабо, машинально встретив ее объятия, но не добавив тепла от себя. Резкую смену настроения рыжей на светлое и оптимистическое будущее после всего того, что они успели наговорить про страх и про смерть, ее отчетливую улыбку в голосе, киборг воспринимал с трудом. Это было даже похоже на безумие, это вызывало определенный диссонанс в мыслях и в чувствах. Для того, чтобы вникнуть в то, что сказала Дженнифер, попробовать понять ее, отойти от своей тьмы, Элиоту потребовалось несколько минут, за которые он не произнес ни слова и практически никак не изменил своей позы.



Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья.
Левая стена - Синий Лед, правая стена - Алый Огонь...
(с)


Лирика: Волчица Катерина впервые робко переступила порог Логова 7 марта 2007 года
 Анкета
Эрин Дата: Вторник, 31-Май-2016, 20:50:36 | Сообщение # 498    
Сообщение отредактировал(а) Эрин - Вторник, 31-Май-2016, 21:17:14

Клан Созвездия Волка
Ранг: Зрелый волк

Постов: 2277
Репутация: 274
Вес голоса: 5
392е советские сутки, Корвис.
Часть II

— Знаешь, после того, как мы расстались на Фельгейзе, в моменты, когда я в очередной раз терял ориентиры, то я думал о том, что мы с тобой договорились сходить в кино, — наконец, негромко сказал Элиот. Левой рукой он крепче притянул Дженнифер к себе, правую поднял, чтобы начать ласково перебирать вьющиеся рыжие прядки. Элу очень нравились эти волнушки, цветом похожие на теплое закатное Солнце. С самого первого момента знакомства понравились, вместе с симпатичным личиком Роуз, с ее глазками вкусного цвета, над одним из которых перекрещивались реснички. Почему-то больше всего прочего Элу захотелось увидеть сейчас именно эти реснички. — Что мы с тобой еще совершенно точно встретимся, что события с базы и Ганнета не исчезнут, как исчезало все прочее. Наверное, прозвучит чудовищно, но мне не хватает тех дней. Тогда всегда был лишь один верный путь, не было никаких перекрестков. Все было очень просто, и не было ни малейших сомнений, что поступаешь правильно. И потому тогда страшно не было. Мне не было… И, пусть я вообще не представлял, какое будет завтра, я не допускал ни намека на мысль, что этого завтра может просто не наступить. Ты слишком мало смотришь на чувства, я — слишком много. Нам стоило бы друг у друга поучиться. Если мне тоскливо, я тоскую, если я злюсь — то злюсь, и никакие разговоры с самим собой и рационализации мне не помогают. Сейчас я… э-ээ, даже не знаю. Мне грустно немного. Мне не хочется думать о том, что было, и я стараюсь поймать «сейчас». Мне очень нравится, как перемигиваются звездочки, мне редко удается видеть такое темное небо. Почему-то совсем не жалко, что их закрывают облака. Сейчас — тепло, хотя я почти всегда необъяснимо мерзну. Наверное, из-за тебя, Дженни, из-за того, что ты рядом. Я бы очень хотел, чтобы ты вот так вот постояла со мной несколько дней назад… на Централи… когда волком выть хотелось. Может и сейчас бы захотелось, но ты не даешь. У тебя безумно красивые плечики, ты знаешь об этом, Дженни? Хочется даже немного… х-мм, неважно, — Эл хихикнул, вполне весело, допустив в голову мысль о том, что это чудесное светлое плечико, усыпанное веснушками, можно легонько прикусить зубами. Почаще бы Дженни так одевалась, ей очень идут всякие милые девичьи штучки. Хотя и полицейская форма тоже… х-мм… — А ты что сейчас чувствуешь? Попробуй, опиши, даже те мелочи, что могут показаться ерундовыми.
— Мне... немного страшно, Эл, — через некоторое время тихо отозвалась Дженнифер. — Страшно, потому что я прикасаюсь к тебе. Потому что я начала это первая. Потому что мне кажется, что за каждое слово и каждое движение ты можешь меня возненавидеть. Я знаю, что это не так, но... но я не могу победить это чувство. Оно слабое сейчас, намного слабее, чем бывает рядом с другими, потому что я доверяю тебе, но от него всё равно никуда не деться. А значит... — рыжая чуть отстранилась, одна рука её перестала обнимать торс Ривза, скользнула вверх, по груди мужчины, прочертила кончиками пальцев по прикрытой тканью шарфа шее, на секунду замерла, едва касаясь его щеки. Дженни снова неловко, чуть грустновато улыбнулась. — А значит, пришло время бороться. Время перейти Рубикон.
Она внимательно, но больше не пристально посмотрела в лицо мужчины, ласково запустив руку в его волосы, чуть взъерошив их. Что с тобой, Элиот Ривз? Где тот дурашливый, яркий и пылкий выходец холодной криокамеры, где та слегка нахальная улыбка и нагленькие фразочки? Что случилось за эти двадцать суток, и почему от твоих слов теперь так тяжелеет в груди?
— И не знаю уж, как, но вместе с тем мне сейчас по-странному спокойно, — прервав затянувшуюся паузу, продолжила Джен. — Так, как давно не было. С того самого момента, как мы все вернулись на Фельгейзе. А может, даже раньше. Может, с тех пор, как я покинула Луну. Знаешь, я как-то смутно помню теперь то, что было до базы и Ганнета. Будто это... осталось где-то там, в другой жизни, в которую уже нет пути. Ты не вспоминаешь... «Альта», я — всю свою прошлую жизнь. Оно всё теперь какое-то серое, не слишком-то живое. У меня в голове будто рубильник переключили — всё вокруг теперь воспринимается по-другому. Мир-то остался прежним, и жизнь прежняя... а вот меня саму, похоже, знатно переворотило. Всё, что я знала, всё, в чём была непоколебимо уверена, что казалось нерушимыми крепостями — оказалось всего лишь хлипкими домиками на тонких деревянных сваях, опасно качающимися от каждого ветерка. Жизнь — лента, казавшаяся бесконечной, внезапно щёлкнула своим концом перед самым носом, напомнила, что она — не фильм, который после финальных титров можно будет пересмотреть, и не игра, которую можно перепройти. Я поняла, что, как бы мне порой не хотелось, преодолеть все трудности в одиночку просто невозможно, важно уметь работать в команде. И важно... иметь кого-то, с кем можно время от времени вот так вот... поговорить о том, о чём боишься. Или просто постоять рядом, в тишине. Просто для чувства спокойствия, для уверенности, что кто-то подставит тебе плечо, если станет трудно стоять. И что кто-то подхватит, если вдруг не нащупаешь в пустоте ступени...
Дженни тихо вздохнула, снова прижалась к груди Элиота, осторожно погладила его по плечу. Было всё ещё неловко, всё ещё чуть некомфортно от такого продолжительного физического контакта, от столь непривычной, редкой близости тел и откровенности душ. И вместе с тем, прекращать это всё совсем не хотелось. Хотелось стоять вот так всю ночь, грея друг друга своим теплом.
В тёмной воде заплескались где-то под мостом обитатели прудика, издав серию звучных всплесков, раскачав подёрнутую слабыми бликами гладь. Какая-то птица зашуршала в кусте, издав вдохновенный свист, и выпорхнула прочь, тихо бухая крыльями. Где-то вдалеке едва слышно самозабвенно пел свои ночные трели какой-то представитель вездесущей феронисовой братии. И, кроме этих звуков, в парке не было слышно больше ничего. Ни сигналов флаеров, ни музыки из какого-нибудь заведения, ни каких-нибудь объявлений с рекламных экранов — ничего из того, что было обычно слышно в Третьем городе на Фельгейзе даже глубокой ночью. Здесь было так тихо, будто весь мир замер ради этого разговора.
— Знаешь, сейчас у меня такое чувство, будто время остановилось. — мягко и спокойно, словно убаюкивая, прошептала Дженни на ухо Элу, — Будто нет ни прошлого, ни будущего. Ни вчера, ни завтра, и даже сегодня. Только сейчас, которое где-то вне всех понятий. И если завтра не будет, я хочу, чтоб это сейчас длилось вечно.
Ночное небо над городом полностью уже стянули, опутали собою густые облака, такие же чёрные, как вороньи крылья, как волосы Ривза. Где-то вдалеке тёплым басом скромно раскатился удар грома.
— Что с тобой, Эл? Я чувствую, что-то не так, но не могу знать, что именно. Почему ты терял ориентиры? Почему тебе было так плохо там, на Централи? Почему могло быть плохо сейчас? Я не знаю, вправе ли задавать эти вопросы... Но то, что я чувствую в тебе сейчас, пугает меня больше, чем моя социофобия.
— Значит, теперь я твой самый страшный кошмар? — в свою очередь прошептал Эл на ухо Дженни. Фраза прозвучала очень вкрадчиво, как и последующая за ней. — Я, наверное, польщен.
Эл положил руки Дженнифер на плечи и слегка отстранил девушку от себя, чтобы посмотреть ей в лицо. Чтобы ловить и выражение ее глаз тоже, пусть и не фокусируясь на последних.
Вспомнился тот вечер на базе, когда, в компании алкоголя, Санемики и «Я тебя съем» Эл лежал на коленях у Дженнифер, а та перебирала его волосы. Как потом Эл массировал ей плечи, а она притянула его руку к своей щеке и нежилась теплом, как кошка под утренним солнцем. Как потом, резко и совершенно неожиданно, Джен вдруг отскочила в сторону. Тогда Эл не понимал, почему так случилось. Сейчас — понимал. …но все равно не мог не подумать о том, что барьеры Дженнифер могут вырасти снова, сейчас. И это было самое-самое последнее в списке того, чего бы он хотел.
— Может быть, я не совсем правильно выразился. Я не терял ориентиры, я скорее их просто проходил, один за другим. И, когда очередная ступень была пройдена, порой случалось так, что следующая не спешила вырастать. Я оглядываюсь назад за подсказкой, что мне делать дальше — но там тоже пустота. Голое поле и за спиной, и перед глазами, и нигде ничего не растет. Можешь надо мной посмеяться, но я с трудом находил себе занятия. Иногда возникали мысли: «а может, так и не вырастет больше здесь ничего»? Казалось бы, столько возможностей, но мне ничего не хочется. Я кучу времени угробил в экстранете, пытаясь найти что-нибудь, что смогло бы меня зацепить, но так и не нашел. В итоге съездил на одно предложение наугад, там получил более интересное предложение, и вот… теперь я на некоторое время трудоустроен. Буду учиться премудростям спортивного комментирования, а потом, если все пойдет гладко, буду ведущим «Шквала». Ты же о нем наверняка слышала, да? Ближайший пройдет на Земле, суток через сто. Заранее приглашаю, вип-ложу для моих друзей мне пообещали, так что отказы здесь не принимаются. Только маячит это событие далеко-далеко. Сто суток, жуть какая! Кажется, никогда не наступят. А раньше даже такого далекого события передо мной не маячило. Я просто потерялся в этой пустыне возможностей, Джен. Мелочь, казалось бы, обещанный поход в кино, но на самом деле мелочью он не был. Будто бы связка между прошлым и будущим. И, несомненно, ориентир.
Элиот скользнул рукой по шее Дженнифер, чуть-чуть нажал рыжей под подбородок, чтобы та подняла голову выше. Глазами на линию его глаз. Только сам Элиот смотрел при этом на губы Дженнифер.
— Я с этим разберусь, слышишь? — Эл сказал это твердо, уверенно, повысив голос. — Потому что это похоже на бред. Раньше я вообще не строил планов на будущее и мне было хорошо. Значит, либо перестану хандрить и вернусь к уровню безбашенного парня, либо что-нибудь себе придумаю на будущее, светлое и великое, раз уж мне вдруг стали требоваться эти ориентиры. И я драматизирую больше, чем нужно. Тебя хлестнуло по спине — «жизнь у нас одна, и у нее непременно будет конец», — и меня тоже. Только ты справилась лучше. И я справлюсь. Но не сразу.
— Справишься, я знаю. — Роуз ободряюще чуть улыбнулась, переложив обе руки Элу на плечи. — А что насчёт меня... я преодолела это не лучше. У меня просто было больше времени, чтобы осмыслить всё произошедшее. У тебя же оно было занято кучей других проблем. Родители, дом, новые старые друзья, жизнь, которую ты не помнишь... Меня до сих пор время от времени замыкает из-за одного-единственного переворота в жизни, а у тебя их случилось столько. Двадцати суток не может хватить на то, чтобы полностью приспособиться ко всем изменениям. Да, ты обязательно справишься. Но если... — Дженни смущённо чуть наклонила голову, отведя взгляд в сторону, — Но если тебе вдруг понадобится ещё какой-нибудь такой ориентир, я всегда буду рада помочь.
Снова раскатистый гром, разбежавшийся над городом волнами бархатистого гула. Птицы в кустах возмущённо запиликали и засвистели. Кап-кап-кап. Джен почувствовала, как крохотная прохладная капелька приземлилась ей на лоб, и ещё две — на плечо. Рыжая удивлённо посмотрела в небо, улыбнулась шире, вернув взгляд на лицо Элиота.
— Знаешь, я никогда не устану повторять, насколько рада, что вытащила тебя из криокамеры. — ладони Дженни скользнули с плеч Эла вниз по его рукам, к одной из которых, взяв её за запястье, рыжая прижалась щекой, совсем как на базе. Только теперь не было опьянения, и не возникло больше желания отступить, скрыться, даже страх теперь притупился почти до нуля.
Дженнифер чувствовала тепло, исходящее от Ривза, приятное живое тепло. Оно так контрастировало с начавшим холодеть воздухом.
— Я часто думала, что, не разморозь я тебя, чёрт знает, что было бы со всеми нами. Ты внёс огромный вклад в наше спасение. Особенно в спасение Бидди. Там, в пустыне на Ганнете, будь я одна, то ничего бы не сделала. Не додумалась бы. Потому что недостаточно смелая для того, чтобы генерировать настолько отчаянные идеи. Отчаянные и действенные. Часто думала, что всё могло бы кончиться намного хуже, что наша группа могла потерпеть бóльшие потери.
Небо снова пронзительно зарычало, ещё громче и ещё ближе. Резкий, но несильный порыв ветра взъерошил волосы, разметав их по плечам. Кап-кап-кап — беспрерывно стали падать сверху мелкие капельки. В глазах Джен, казавшихся во тьме почти что лиловыми, сверкнули странные задорные огоньки, она подалась вперёд, снова подняв руки, нежно обхватив лицо Эла чуть похолодевшими ладонями.
— Знаешь, что я понимаю теперь? Главным упущением лично для меня было бы то, что, вероятно, мы с тобой никогда бы не познакомились. По крайней мере, достаточно близко. Сегодняшнего дня не было бы, и не было бы всего произошедшего ранее. Я упустила бы очень, очень многое, Элиот Ривз.
Чёрный купол небосвода вновь содрогнулся громом, и где-то на горизонте сверкнула голубая неоновая молния, заставив мир на мгновение вспыхнуть белым огнём, ферониса пронзительно вскрикнуть, а птиц в кустах возмущённо зачирикать целым хором. Несколько секунд — и всё снова смолкло. Но лишь на мгновение: послышался шелест, и с неба прыснули крупные тёплые капли, заплескав по воде, застучав по мосту.
— Время перейти Рубикон. — хитро улыбнувшись, повторила Джен.
И, привстав на носочках, решительно припала в поцелуе к губам Элиота.
«Оу» — глаза Эла широко раскрылись, чтобы спустя секунду сжаться до состояния почти щелочек. Вообще-то с учетом того, как проходил вечер, поцелуя стоило ожидать. Только вот Элиот думал, что этот шаг он сделает первым.
Решительный, но скромный на вариации поцелуй Дженнифер Элиот быстро перевел в новые рамки. Фирменный рывок киборга — и теперь Дженнифер оказалась прижата поясницей к поручням мостика, и почти сразу же своим напором Эл заставил девушку еще и немного отклоняться назад. Элиот целовал Дженнифер в губы страстно, будто бы удовлетворяя какой-то свой внутренний голод, с короткими перерывами, а дождь смывал его волосы на лицо Дженнифер, приклеивая холодные пряди к ее коже, смешивая рыжее с черным. Рыжее…? В темноте подмокшие волосы Роуз тоже казались почти черными, но кому из здесь присутствующих это было важно. Из рук Элиота исчезли мягкость и нежность, теперь киборг обнимал Дженнифер порывисто, крепко, и из-за этого несколько грубовато. Очень быстро левая рука Ривза оказалась под блузкой Дженнифер, чтобы скользить по всей спине девушки, в то время как правая устроилась на ее бедре, на уютном и горячем уступе. Роуз немного вздрагивала от прикосновений, неуверенно, неловко отвечала на них. Одной рукой она обняла Элиота за талию, плотнее прижавшись к нему, второй сначала обхватила его шею, но потом запустила пальцы в волосы мужчины, частично откинув их со своего и его лица, хотя это и помогло совсем ненадолго. Бортик немного неудобно упирался в позвоночник, но это было последнее, что сейчас волновало Дженнифер. Слишком близко, слишком пылко... Прикосновения с такой энергией, с физически ощутимой страстью... Так странно, непривычно, даже немного пугающе, и очень волнующе. Джен никогда особо не любила прикосновений ни кого-то к себе, ни себя к кому-то, но сейчас ей не хотелось останавливаться. Хотелось только быть ещё ближе, прижаться ещё крепче, чувствовать, ловить каждое движение.
Она начала отвечать на поцелуй смелее, чуть прикусывая губы черноволосого, отпустив его торс, уперла руку в перила, чтобы не быть больше бессильно вжимаемой в них, настойчиво подалась вперёд, вторую руку запустила Элиоту под рубашку, сначала на живот, потом на спину, сначала просто поглаживая, потом даже слегка царапая. Элиот чувствовал, как от каждой царапинки, оставленной ногтями Дженнифер, по его коже разбегаются волны мурашек. Очень Приятных, Особенных Мурашек. И если касания груди Дженнифер к своему торсу во время нежного, почти дружеского варианта обниманий Элиот почти что мог игнорировать, то теперь каждая мелочь, каждое, даже самое незначительное касание Джен к себе, или себя к ней, подбрасывало в огонь возбуждения сразу целую стопку дров. Снизу пульсировало почти до боли, так, как будто бы Элиота уже год никто не подпускал к женщине. Эл наклонил голову, уходя от губ Дженнифер к ее правому плечу, по пути целуя нежную кожу не шее девушки. Плечо… плечо Элиот все-таки укусил, не до крови, но временно оставив на нем свой след. Одновременно с этим правая рука Эла поднялась выше, следуя каждому изгибу бока Дженнифер, и остановилась рядом с грудью рыжей. Под чудесной блузкой с полупрозрачными рукавами белья не было, о чем очень скоро и верхнему, и нижнему мозгу Элиота доложили его пальцы. А раз даже белья нет, то блузка теперь зачем…? Совершенно незачем! От этого элемента одежды Дженнифер была освобождена очень быстро. Блузка нашла место в зрительской зоне на мостике рядом с курткой Элиота, которую киборг и сам не заметил, когда сбросил со своего плеча. Теперь исследованию верхней части тела Дженнифер не мешало ничего. От плеча Дженнифер Эл переехал к ее ближайшей ключице, затем — к груди, оставляя и там, и там россыпи поцелуев, глотая дождевую воду, которая тонкими ручейками текла по коже девушки. Вместе с тем руки киборга становились все настойчивее, все нетерпеливее, и уже вовсю разведывали задний фронт. Бриджи Дженнифер теперь тоже стали помехой к действиям. Пуговицу Эл даже не заметил, как сковырнул. Джен тихо, томно выдохнула, вновь запустила руку в волосы Ривза, взлохматив их, спутав. Прохладный дождь, пылкие поцелуи, горячие касания к коже, и настоящий пожар где-то внутри. Здесь, под остужающим душем из небесной воды, Роуз было так жарко, как никогда ещё не бывало. И сердце колотилось, как бешеное, и дыхание сбивалось от нахлынувших ощущений. В какой именно момент исчезла её блузка, рыжая даже не заметила. Зато когда обратила на это внимание, была даже несколько возмущена. Ах, та-а-ак?
Ухватив Элиота за пояс штанов, она притянула его вплотную к себе, запустила руки черноволосому за спину, стаскивая с него рубашку, пока киборг исследовал способы борьбы с её собственными штанами. Когда верхний элемент одежды Ривза оказался там же, где и всё, что было снято до этого, Дженни, покачивая бёдрами, помогла Элу освободить себя от плотно сидящих бридж.
Возможно, Дженнифер стоило бы немножко подумать о том, что вообще происходит, и, в принципе, не поторопилась ли она с некоторыми событиями. Однако явно не в данной ситуации. Сейчас каждым её движением, каждым её желанием руководило что-то иное, куда более примитивное, чем та часть тела, которой обычно стоит думать хорошему индивиду. В целом, она ни о чём не думала. Всё было не важно. Важно было только то, чтобы происходящее продолжалось. Продолжалось так, как оно должно.
Роуз поймала лицо Эла, снова одарила его поцелуем, теперь даже немного агрессивным, а её руки устремились к штанам киборга. Одежда? К чёрту всю одежду, к чёрту! Хм, вот только в раздевании партнёра Элиот был совершенно точно опытнее и умелее Джен, которой даже поясная пуговица поддалась не с первого раза.
Помочь в раздевании себя? Всегда! Первым под раздачу попал намокший, грустно повисший шейный платок, который, несмотря на свой поникший вид, придавал Элиоту ощущение удушения. Любая одежда казалась сейчас лишней, совершенно ненужной. Один рывок по направлению от себя, короткий звук треснувшей ткани; более аккуратное движение рукой вниз, стягивающее платок за один конец — и вот голубая тряпочка улетает назад, ложится на очки Дженнифер, которые тоже уже давно оказались на «скамейке запасных». Выбраться из обуви, из брюк, белья — и помочь расправиться с теми последними элементами одежды, что еще оставались на Дженнифер. Любая одежда воспринималась как враг, и вот враг был полностью повержен и свален в кучу за спиной, где промокал окончательно.
Пульсация такая, что сил больше нет терпеть. Она, и частое биение сердца отдаются в голове глухими ударами. Все остальные звуки как будто стерлись. В мире Элиота их больше не существует.
Черноволосый подхватил свою подругу под попу, подсадил ее на перила мостика. Перила, вроде бы, были крепкими: по крайней мере не покачнулись и не заскрипели, и ранее вполне себе удерживали почти весь вес облокотившегося на них киборга. Только вот они были узкими; Эл все время удерживал Дженни, хотя та приняла вполне естественную для равновесия позу, закинув ноги ему на бедра. Левая рука Эла, проходя под коленом Джен, легла на бедро девушки; правая поддерживала Роуз под спину.
Именно так все и произошло. Элиот перерезал ленточку. Плотно и глубоко вошел в Дженнифер, буквально насадив ее на себя, благо, обилие естественной смазки сделало первый контакт не таким сложным, каким тот мог бы быть. Эл подтянул Джен еще чуть ближе к себе, принимая на себя почти весь ее небольшой вес. Ритмичные движения своих бедер, притягивание навстречу им бедер Дженнифер — процесс стремительно набирает обороты, входит в свой цвет. Удобная поза, потому что в такой можно касаться губ партнерши своими губами. Элиот не упускает эту возможность, он целует Дженнифер то коротко и нежно, то прихватывая ей губы зубами, то пробует ее глубже, с языком.
Удары дождевых капель о плечи воспринимаются как плети; ручейки воды, текущие по спине — как касания нежной шелковой ткани. Спереди Дженнифер, и она горит, как в лихорадке. У нее раскаленная кожа, которую сейчас не в состоянии остудить никакой дождь. Дженнифер горячая изнутри, там, где ее лоно принимает в себя Элиота-младшего; где горячее, когда оно сжимается, и мягче, нежнее, и тоже похоже на шелк, когда расслабляется. Себя Элиот воспринимает таким же раскаленным, и где-то в ушедших далеко на задний план глубинах сознания он ловит удивленный вопрос о том, почему вода не вскипает, когда касается их тел.
В секундных передышках между поцелуями Элиот бросает несколько слов. Имя «Дженнифер», ругательство на испанском и несколько слов на интерлингве, разобрать из которых можно только «дальше… дальше!». В рот попадают волосы, то ли Дженнифер, то ли его собственные, Элиот их выфыркивает. И снова целует Роуз. И у него, и у Джен сбито дыхание, и их сердца колотятся так, будто бы желают вырваться из груди, чтобы встретиться и тоже слиться воедино.
Системе Элиота это начинает не нравиться, но киборгу плевать. В таких вопросах он ее точно никогда не будет слушать.
Накал достигает высшей точки. Батарею Элиот разряжает прямо в Дженнифер, выскальзывает из нее, но продолжает удерживать девушку на руках и целовать. Когда он так много целовался в последний раз, Эл не смог бы припомнить, по крайней мере на тех осколках памяти, что у него остались. И эпизоды, когда ему нравился дождь — таких у черноволосого тоже раньше не было. Но сегодня все это сошлось воедино: и сильный дождь, и бесконечные поцелуи, и секс с тем, для кого подобная близость происходит впервые. И Дженнифер. Все это — Дженнифер.
Эл перехватывает Дженнифер удобнее, снимает ее с перил, но не спешит ставить на землю. Сам поворачивается к перилам спиной, прислоняется к ним. Прячет голову у Джен на плече.
Впервые замечает, что дождь не теплый.

В момент, когда последние элементы одежды были сброшены, все прелюдии быстро достигли своего логического конца. Элиот поднял Джен, так легко, будто что-то абсолютно невесомое, усадил на прохладные, мокрые, но, благо, не скользкие перила, которым волею судьбы суждено было сегодня послужить целям, на которые вряд ли рассчитывали проектировавшие мост архитекторы.
Роуз обвила талию Эла ногами, притянув его ближе, обняв руками за шею и продолжая целовать. Когда Элиот вошёл, сделал первый толчок, Дженнифер почувствовала сперва просто странное, доселе неизвестное ощущение, а потом несильную, но неприятную тянущую боль, достигшую кульминации краткой, острой вспышкой. Рыжая резко, с тихим вскриком вдыхает воздух, на мгновение вонзает коготки в плечи киборга. Но спустя мгновение боль идёт на спад, а продолжающиеся поцелуи, то бережные и нежные, то полные страсти, отвлекают от остатков неприятных ощущений, которые постепенно всё больше и больше сменяются удовольствием.
Джен кусает губы: свои, чужие, — не важно; как можно сильнее прижимается к Элиоту при каждом сближении, чувствуя, будто всё внутри кипит, и ощущая, что с черноволосым творится то же самое. От страсти, от нахлынувшей волны ранее не испытанных чувств жарко, жарко, словно у самой поверхности Солнца, и хочется, чтобы было ещё жарче.
Мир вокруг замер, затих и исчез, словно смытый небесной водой. Остаются только они, Элиот и Дженнифер, и дождь, заполняющий собою всю оставшуюся от мира пустоту. И не существует больше времени, и нет больше ни вчера, ни завтра, ни даже сегодня. Только сейчас. Всепоглощающее, захватывающее, запоминающееся Сейчас. Сейчас, у которого, кажется, нет ни начала, ни конца — просто не может быть.
Дождь оставался последней составляющей внешнего мира, последней связующей ниточкой, но в определённый момент испарился и он, как испарились и все границы, из двоих сделав одно. Каждый вдох, каждое движение, каждый удар сердца, каждое ощущение — для двоих, в такт. Джен вдруг почувствовала себя невероятно цельной, абсолютно завершённой, совершенной. Или, может быть, не себя. Она сама не поняла бы, почему, откуда взялось это чувство. Но это ли так важно?..
Когда все ощущения, чувство наслаждения и испепеляющей, но невыносимо приятной страсти достигают кульминации, взрываются где-то внутри ярким, цветным фейерверком, Джен чувствует, как внизу живота по стенкам нутра растекается жидкое, вязкое тепло. Она в последний раз особо крепко прижимается к Элу, одновременно с этим награждая черноволосого максимально чувственным поцелуем, а потом расслабляет ноги, выпуская его из себя.
Элиот покидает её тело, а приятная, чуть тянущая пульсация в лоне остаётся. По всему телу разливается уже не горящая, а просто тёплая, сладко-томящая волна расслабления и физической усталости.
Киборг перехватывает Роуз на руки и, продолжая удерживать её, разворачивается к перилам спиной, положив голову девушке на плечо. Дженни нежно, расслабленно прижимается к его груди. Элиот, Элиот Ривз. Такой живой, такой яркий, то жгучий, как пламень, то нежный, как чуть тёплый весенний ветерок. Сейчас есть только он. И она. Ничего больше не существует. Всей вселенной, времени по-прежнему не существует. Ничего, кроме Сейчас.
«И если завтра не будет, я хочу, чтоб это сейчас длилось вечно.»
Но увы, увы, это фантастическое Сейчас тоже начало потихоньку уходить, смываемое разбивающимися о кожу каплями воды. А мир стал постепенно возвращаться на круги своя. Дождь во всей своей массе вернулся первым, чётко обозначив размеры окружающего пространства. Отчётливо-прохладный теперь, но недостаточно ещё ощущаемый разгорячёнными телами для того, чтобы начать замерзать.
Джен беззащитно, нежно чуть улыбается, целует Элиота в висок, одну руку в который раз уже запустив в волосы мужчины, ласково перебирая слипшиеся, тяжёлые от воды прядки, а второй плавно поглаживает спину Эла.
И хочется что-то сказать, но никак не подобрать слов, и совсем нет желания нарушать эту лёгкую, уютную тишину, запрятавшуюся в шелесте хрустальных дождевых бусин. Жаль, что всё, что чувствуешь, не всегда можно передать молча. Но сейчас... сейчас — можно?..
Тишина и омываемое ею молчаливое блаженство текли столько, сколько потребовалось времени дождю на то, чтобы вызвать дрожь в телах двух милующихся на мосту людей. Дрожь другую, не ту приятную истому, что сопровождала моменты единения Эла и Джен, а ту хорошо знакомую любому индивиду, который хоть когда-нибудь мерз, подругу.
Эл поднял голову, и сразу — фокус на глазах Дженнифер. Будто камера ухватила интересный кадр. Короткий, длящийся не более секунды, но все-таки прямой зрительный контакт. Глаза киборга подсвечивались, выдавая активированное ночное зрение, и то, что теперь Эл мог сполна налюбоваться на тело Дженнифер, на нее всю. В конце концов, она его не пойми сколько времени разглядывала голого в криокамере. Теперь его очередь. На губах Эла появилась широкая, наглая улыбка. Черноволосый без всякого стеснения огладил взглядом всю Дженнифер, от макушки и до кончиков пальцев на ногах. Сколько веснушек…! Но это же здорово. И почему его раньше не привлекали рыжие…? Может быть, потому что у них нет такой красивой, можно даже сказать идеальной грудки, как у Дженнифер? Или они все в чем-то другом не-Дженнифер?
А еще у Дженнифер мурашки. Причем больше мурашек, чем веснушек.
— А отогреться нам нескоро придется, — заметил Элиот, аккуратно ставя Дженнифер на землю. — Дженни, ты горячая, как печка, но по-моему этого уже недостаточно. Хорошо бы найти какую-нибудь крышу и под ней, ну, не знаю… греть друг друга.
Держа на руках Дженнифер, пряча голову на ее груди, наслаждаясь тем, как рыжая гладит его волосы, Элиот чувствовал покой. Бесконечный покой, полное удовлетворение и легкое, раскинувшееся по всему телу блаженство. Если бы существовал на свете рай, хоть человеческий, хоть раккийский, какой угодно, то он должен был бы быть таким. Так хорошо изнутри, однако здесь, в реальном мире, не в раю, снова холодно снаружи. Надо куда-то двигаться, как-то убрать этот дискомфорт.
Эл нагнулся, собрал разбросанные по мостику мокрые тряпки. С сомнением посмотрел на них, коснулся тыльной стороной ладони своей шеи. Ну вот, здорово, так берег шов, а тут раз — и прямо целиком весь попал под проливной дождь, причем надолго. Остается надеяться, что шов уже успел зажить достаточно для того, чтобы никак не среагировать, или хотя бы среагировать слабо на такое купание. Но в любом случае, примачивать его сверху мокрой тряпкой дополнительно точно не стоит. А остальное — стоит? Вся одежда такая мокрая, аж вода стекает, потеряла форму, холодная и противная. И даже если одежду выжать, то все равно она останется противной и бесполезной, а благодаря непрекращающемуся дождю очень скоро станет опять такой же мокрой-мокрой, как и была. И в обуви вода… Какая неприятность.
— Как ты относишься к тому, чтобы продолжить прогуливать эту ночь голыми? — поинтересовался Элиот, с лукавым прищуром посмотрев на Дженнифер. — Или же, хм… спорим, что на ближайшей детской площадке мы отыщем себе какое-нибудь укрытие, вроде саахшветских домиков?
«Если только эти домики еще раньше на нынешнюю дождливую ночь не облюбовали себе какие-нибудь местные бомжи. Хитрые бомжи, способные залезть в это странное строение со входом на крыше».
Как бы ни хотелось, но вот так вот вечно стоять, лаская друг друга, было невозможно. Особенно под проливным дождём, который теперь, для остывающих тел, был уже совсем не приятно контрастным, а очень даже противно холодящим.

Когда Элиот поставил Дженнифер на землю, она отстранилась, отпустила его от себя очень неохотно, без какого-либо энтузиазма. Ноги первое время держали как-то не очень-то уверенно, без соприкосновения с тёплым телом киборга быстро становилось всё прохладнее.
Дженни встряхнула, взлохматила свои волосы, убрала с лица прилипчивые мокрые прядки, блаженно потянулась, закрыв глаза. Приметив свои очки, Роуз подняла и нацепила их на нос, забрав с земли и соседствовавший с ними шарфик Эла заодно. Правда, очки буквально через минуту были передвинуты с носа на лоб, где теперь исполняли роль ободка — дождевые капли постоянно налипали на стекла, из-за чего в сём оптическом приборе становилось видно ещё хуже, чем без него.
— Спорим, — согласилась она на предложение Элиота, чуть усмехнувшись.
Забрав у черноволосого свою одежду, Дженни встряхнула её и разочарованно посмотрела на уныло висящие тяжелые тряпки, — иначе это сложно было сейчас назвать, — с которых струйками стекала вода. Фу, гадость. И вправду, никакого смысла надевать это сейчас не имелось. Да и не очень-то хотелось, надо сказать. Роуз кое-как сложила свои вещи и закинула себя на плечо, одной рукой придерживая их (хотя в этом, похоже, не было никакой нужды — мокрая, тяжелая и липкая оттого одёжка отлично сама удерживалась на выделенном для неё месте), а во вторую взяв туфли и вытряхнув из них налившуюся воду.
— Что ж, пошли искать, пока нас окончательно не смыло, — махнула она головой Ривзу, и соскочила с мостика, медленным шагом двинувшись куда-то сквозь тьму по дорожке вдоль берега пруда.
Джен шла сейчас размеренным, ровным шагом, выпрямив спину, не прячась, не сжимаясь, а будто наоборот гордясь, стремясь показать себя во всей красе. Задумавшись об этом, она вдруг вспомнила замечание Шакса о её походке, но этот эпизод, неприлично задевавший в прошлые разы вспоминания, ныне её ничуть не разозлил. Конкретно сейчас, в данный славный момент, пожалуй, ничто в принципе не могло испортить ей настроение.
Собственная нагота рыжую сейчас тоже абсолютно не смущала, как, в принципе, не сильно смущала бы и в иной ситуации — своё тело, в отличии от своей личности, Дженнифер вполне любила, так что не особо стеснялась бы, возникни необходимость походить нагишом. Как, например, это было сейчас. Да и уж кого, Элиота, что ли, стесняться? Он-то уже всё, что мог, увидел. Правда, немного смущало, всё же, непривычное чувство отсутствия какого-либо покрытия на коже, но не сказать, что сие доставляло такой уж большой дискомфорт.
Босые ноги тихонько шлёпали по вымощенной дорожке. Чувствовать под своими стопами рельефный камень, покрытый плёнкой воды, было приятно. Дженни почему-то задумалась над тем, когда она вообще последний раз ходила по улице босяком, и почему-то, не смотря на совсем недавний эпизод, не смогла вспомнить ничего, что было бы позднее душного вечера после выпускного бала, когда она вот так вот, сняв туфли и окончательно растрепав причёску, которую мать накручивала ей почти полтора часа, шла по пыльной обочине дороги, смертельно марая уже порванные на коленках белые чулочки. С сиреневым пятном от пунша на светло-голубом платье и разбитой в маленькой драке, чуть опухшей нижней губой.
Дженни ностальгически улыбнулась этому поистёршемуся в памяти моменту, и, чуть завертевшись под потоками дождя, весело махнув туфлями из стороны в сторону, скакнула с дорожки прямо в мягкую мокрую траву. И хотя Дженнифер было уже довольно холодно, хотелось скакать, кружиться, разбрызгивая воду вокруг себя. Она словно слышала мелодию, так и звавшую её потанцевать. И этому зову рыжая противится не могла.
Снова сбросив одежду и туфли на уже породнившуюся им землю, Дженни плавно закружилась, чуть покачивая плечами и бёдрами, словно даже красуясь.
Широко улыбаясь и почти беззвучно, но очень задорно смеясь.
Первое время Элиот просто наблюдал за тем, как танцует Дженнифер. Потом он к ней присоединился, прильнул сзади, положив руки девушке на бедра. Вверх-вниз, вверх-вниз, вправо-влево, иии — твист! Ощущать собой каждое движение танцующего человека — просто волшебно. А если этот танцующий человек — обнаженная девушка, с которой у тебя недавно был секс? Ясное дело, что от самых первых движений такого танца обязательно захочется продолжения вечеринки. И продолжение было. Элиот прижал Роуз к себе за плечи и кувыркнулся вместе с ней на землю, прямо на мокрую и холодную траву. В этой самой траве и состоялся второй акт, почти что в классической позе, с попеременным нахождением сверху то Элиота, то Дженнифер. В этот раз секс был больше похож на какую-то веселую игру с борьбой, со смешками, с тычками и с обменами ехидных комментариев о том, насколько «хорошо» подходит мокрая и жесткая травяная лужайка для занятия любовью. По итогам этой игры и Эл, и Джен здорово перемазались в земле, и напоминали теперь каких-то первобытных индейцев, и упоминание вслух такого сходства, естественно, вызвало у обоих вспышку смеха. Дабы завершить сходство, Эл окунул пальцы в особо грязно-землистую лужу и нарисовал под глазами две полоски сначала себе, а потом Дженнифер. Потом еще просто так мазнул Дженни пальцем по носу, оставив на нем грязный след. Игриво улыбнулся, блеснув зубами, и отскочил назад с видом собаки «ну-ку, ну-ка, попробуй, отбери у меня мячик!».


It doesn't matter what you've heard,
Impossible is not a word,
It's just a reason for someone not to try.©
 Анкета
Призрак Дата: Вторник, 31-Май-2016, 20:58:07 | Сообщение # 499    

Клан Белого Лотоса
Синий Лед

Постов: 24348
Репутация: 968
Вес голоса: 9
392е советские сутки, Корвис.
Часть III


Дженни, попытавшись, не смогла бы припомнить в своей жизни момента, когда ей было бы так же хорошо. Так же весело и легко. Не смогла бы припомнить, когда последний раз в её голове всё было столь ясно и просто, абсолютно понятно. Слушай то, что чувствуешь, делай то, что хочется. Прикасайся к чужому, полному жизни, телу, подставляйся под ответные прикосновения, смейся, дурачься, не боясь косого взгляда и надуманных насмешек. Не боясь ничего.
Никогда в жизни Дженни не чувствовала себя настолько свободной. Именно в эмоциональном плане. Будто она пробила стенку клетки, которая так давно сжимала её своими прутьями; будто вырвалась на волю из этого долгого, длиною в полжизни, плена, в который она когда-то сама себя заточила, так старательно, год за годом, возводя ограждающие стенки, плетя из тонких шёлковых ниточек сомнений стальные цепи страха. А сегодня она умудрилась выскользнуть из кандалов, выпорхнуть из клетки, расправив уже давно затёкшие крылышки.
И в этом была всецело заслуга Элиота. Человека, невероятно ловко умеющего заражать своими эмоциями, не прячущего их за пеленой опасений и осторожной настороженности. Этим он подкупал Дженни с самого первого момента знакомства, этим внушал доверие. Потому что сколько бы не шли его руки поперёд головы, эта вспыльчивая искренность была отнюдь не отрицательной чертой, и давала понять — если киборг действительно возненавидит Роуз хоть за одно её слово, он обязательно об этом скажет. Как сказал... на Ганнете.
А ведь саму Джен в том ощущении, в том социофобском инстинкте всегда пугало не столько то, что её действительно возненавидят, сколько то, что скроют, если это произойдёт.
Больше всего в этой жизни лицемерка Дженнифер Роуз боялась лицемерия в свою сторону.
Ещё тогда, на базе, рыжая подумала, почему ей рядом с Ривзом было так легко, почему из всех членов команды абсолютно непонятному отморозку криокамеры она доверилась больше всего. Тогда она так и не нашла ответа. Теперь поняла в полной мере.
«Если мне тоскливо, я тоскую, если я злюсь — то злюсь».
В этом весь смысл. Всё так предельно просто.
Будь собой, говори то, что чувствуешь, веди себя так, как тебе действительно хочется. Улыбайся, когда весело, танцуй, пляши; сиди, понуро опустив голову, плачь, шагай угрюмо, когда грустно; кричи и ругайся, когда злишься. Почему это всегда казалось такой большой сложностью?..
Для Элиота это всё было наиестественнейшим образом поведения. За это Джен и... испытывала к нему это странное чувство. Будучи занятой катанием по траве, впервые она зачем-то попыталась понять, как же всё-таки классифицировать странное её чувство по отношению к киборгу, но поняла только то, что не понимает. Что-то большее, чем дружба, и точно что-то совсем иное, нежели какое-то семейное отношение... Любовь?... М-м, согласно тому, что Дженни знала о любви, это тоже было не то.
Но, впрочем, так важно ли найти какие-то рамки? Без них всё куда проще.
А если уж очень захочется, можно будет поразмыслить над этим всем потом. Сейчас тратить время и внимание на такие пустяки — абсолютная глупость. В данный момент есть занятия поинтереснее.
— Э-э-эй! — с весёлым возмущением воскликнула Роуз, когда Эл мазнул ей на нос чёрную грязевую полоску.
Она попыталась скакнуть вслед за киборгом, но, не успев толком с земли-то встать, поскользнувшись, неловко плюхнулась обратно в траву, и, закрыв лицо руками, добавив тем самым ещё грязи себе на щёки, истерично засмеялась. От количества хохота за последние несколько минут уже живот и скулы сводило, но она всё равно не могла остановиться, дойдя до той стадии, когда смешно становилось практически от всего вокруг.
— Погляди-ка, да мы с тобой как Адам и Ева: голые, грязные странные люди в непонятном саду, ищущие уединения с природой, — продолжая всё так же посмеиваться, сдавленно пропищала рыжая, — Чёрт, дождь уже совсем холодный. Давай всё-таки вернёмся к мысли об укрытии, а то схватим ещё какую-нибудь пневмонию.
— Адам и Ева? Ага. А где тогда положенные мне яблоки? — Эл начал театрально озираться по сторонам. — Эх, нет. Не отвечает нам природа взаимностью, не отвечает. Тогда правда, давай хоть пещерку у нее отожмем. Разведем в пещерррке огонь, будем лежать там, такие же голые, на медвежьих шкуррах…. Рррр!
Киборг потянул Дженнифер за ручки, помогая той подняться на ноги. Когда рыжая поднялась, ее сразу же встретили губы Элиота, оставившие на конопатом носу короткий, звонкий поцелуй.
Подобрав с земли свою мокрую одежду, после приобняв Джен за талию, киборг повел девушку к ближайшей детской площадке, пользуясь услугами Госпожи Навигации. Судя по снимкам, площадка обещала быть такой, какой надо: большой, с разнообразными аттракционами, включающими в себя и желаемые саахшветские домики.
Идти до площадки было совсем недалеко, но даже нескольких минут, затраченных на дорогу, хватило на то, чтобы парочка окончательно промерзла. Последнюю сотню метров до площадки Джен и Эл преодолевали уже не шагом, а трусцой.
— З-зато мы теперь больше не инд-дейцы, — клацая зубами от холода, сообщил Элиот, имея ввиду то, что дождевая вода почти полностью смыла с их с Дженнифер тел грязь. Только в волосах немного мелких комочков осталось.
Что есть на площадке кроме домиков, киборга заинтересовало не дольше, чем на один-единственный взгляд. Все остальные развлекательные устройства для детей были либо открытыми, либо слишком маленькими, либо слишком непонятными. Нет, для исследований и экспериментов сейчас слишком х-х-холодно. Надо сразу идти к потенциальным «пещеркам».
— Есть тут кто? — задрав голову вверх, крикнул Элиот, и на всякий случай еще и пнул ногой одну из свай одного из трех в ряд стоящих саахшветских домиков. Домик никак на это не отозвался, что подпитало оптимистические мысли о том, что в нем никто не сидит. — Ну, если все-таки есть, то я предупредил… Я на разведку.
Передав свою одежду Дженнифер, черноволосый подпрыгнул, ухватился за край крыши самого низкого домика, подтянулся на руках и перевалился на плоскую поверхность этой самой крыши. Аккуратно перевалился, следя за тем, чтобы не прищемить себе самое дорогое своим же собственным телом. Нагота оказалась не во всем удобной.
«И все-таки, как сюда забираются дети?» — Эл с сомнением посмотрел на искусственное дерево с тонкими веточками, которое примыкало к стене среднего домика. Никакого доверия эта хрупкая на вид конструкция не внушала. Хотя, если дите весит килограмм двадцать и прыгает, как обезьянка, то почему нет? — «Видимо, все-таки залезают по этому дереву. Ладно. А как попасть внутрь домика?»
Сверху крыша казалась совершенно монолитной. Элиоту вновь пришлось активировать ночное зрение, чтобы найти на ней контуры двери и маленький крючочек, за который следовало потянуть, чтобы проникнуть внутрь домика.
Эл открыл — и тут же закрыл дверь из-за шибанувшего в нос запаха. Что там лежит внутри, смотреть было необязательно, и так все понятно: то ли дети, то ли местные бомжи-ловкачи устроили из нижнего домика популярный общественный туалет. Судя по насыщенности запаха, скорее всего это были все-таки бомжи.
«Ну кусты же совсем рядом! Кусты!» — возмущался про себя Элиот, перелезая с нижнего домика на средний.
Средний домик тоже не подошел. В среднем домике была большая проблема: два галатаракана, трапезничающих на каком-то полусгнившем фрукте, видимо, оброненном здесь кем-то из ребятишек. Пробовать выселить таких жильцов Элиот даже и не попытался, захлопнул крышку тараканьего домика едва ли не быстрее, чем туалетного.
С верхним домиком тоже не все прошло гладко: его дверь не открывалась. В чем причина, Элиот не стал разбираться, просто потянул сильнее. Хлипкие, почти игрушечные петли вылетели из своих гнезд, переведя открывающуюся в сторону дверь в разряд снимающегося вверх люка.
То, что дверца была сломана (и сломана, видимо, долгое время) сыграло верхнему домику только на пользу. В домике вообще никого и ничего не было. Никого и ни-че-го, только гладкие, ничем не пахнущие и ничем не измазанные пластиковые стены, пол с несколькими отверстиями для вентиляции и слива воды, и функционирующая на новый лад крыша. Тепло в домике не было, но зато было сухо.
«Я представляю, как я мог бы играть здесь в шестнадцать лет», — Элиоту сразу нарисовалась в голове картинка использования этого домика в целях удовлетворения сексуальных нужд подростками. Причем картинка группового удовлетворения этих самых нужд. — «Но в восемь-десять? Это же умереть от скуки можно!».
Верхний домик был самым большим из всех, и его размера очевидно хватало на то, чтобы внутри могли уместиться два взрослых человека. Просторно там не будет, и стоять в полный рост не получится даже у Дженнифер, но такой роскоши и не надо. Надо лишь только спрятаться от ливня в любой «пещерке». Эта вполне подходит.
— Джен? — Элиот спрыгнул на нижний домик, свесился с крыши, и, блестя светящимися голубыми глазами, протянул Дженнифер руку, чтобы затянуть рыжую наверх. — Передавай вещи и сама хватайся. Верхний домик нам подходит.
Дженни послушно вручила Элиоту увесистую стопочку мерзких промокших вещей, потом была и сама поднята киборгом на крышу домика. Ещё немного сложностей, чтобы перебраться с нижнего «скворечника» на верхний — и ура, сухое пространство. Перед тем, как окончательно засесть в найденном убежище, Дженнифер спешно выжала всю одежду — чтоб та не сильно намочила пол и вообще подсохла побыстрее.
Увы, но на костёр в пластиковом детском домике рассчитывать не приходилось, и медвежьих шкур — какое упущение! — там тоже не нашлось. Внутри «пещерки» было не сильно теплее, чем на улице. Зато хотя бы не поливало холодной водой — это уже что-то. А уж с согреванием можно кое-как и самостоятельно справиться.
Настоящие саахшские «скворечники» и так никогда не отличались большими размерами, а уж их миниатюрное, игрушечное подобие было чертовски маленьким — и в полный рост не встать, и сидя ровно, если вытянуть ноги, Джен могла занять почти всю его поперечную длину. Но жаловаться на это никакого желания не было: оба помещаются, сухо и безветренно — этого сейчас было вполне достаточно.
Устроившись внутри, Дженни прижалась к боку Элиота, будто замёрзший котёнок, обняв его торс руками, уткнулась носом в шею черноволосого. Да. Так определённо стало теплее и уютнее.
— Там, в триста семьдесят четвёртых сутках, я думала, что странные приключения для меня закончились. Но, похоже, им понравилось моё общество. — тихо усмехнулась Роуз, — Или они просто ходят бок-о-бок с тобой. Только, знаешь, в отличии от предыдущего, это приключение я забыть точно не захочу.
— На этот раз я точно польщен, — Элиот улыбнулся, обнял Дженнифер двумя руками. Он тоже об нее отогревался, ему тоже было холодно. С тяжелых, напитавших много влаги волос неприятно капало на спину и на плечи, но вот только чтобы выжать волосы, надо было пусть всего на минуту, но отпустить Дженнифер. Нет, слишком большая жертва, отказать. А вообще, рыжая тоже вносила вклад в охлаждение своей спины и груди Элиота своей собственной шевелюрой. Ну, на это его рук хватит… Эл отвел в сторону волосы Дженнифер, сжал их в комок. Между плечом киборга и грудью Роуз пробежал ручеек, но сильно дело он не облегчил. И минуты не прошло, как с волос Дженнифер снова начали падать вниз маленькие капельки. Ну и ладно… Эл снова сцепил пальцы рук на плече у Дженнифер.
— А я в свои триста семьдесят четвертые впервые-снова зашел в свой родной дом, — припомнил Элиот. — И, наоборот, принял этот день за точку начала. День был весь какой-то странный. Вроде бы столько нового должно мне в скором времени открыться, у-уу! Я не придумал ничего лучше, чем начать первый день дома с душа, обеда и парикмахерской. Дальше были какие-то индивиды, в основном люди, которые пришли в дом поглазеть на «нового меня», а я от них удрал кататься на флаере. Ничего необычного, сказал бы, наверное, любой нормальный индивид, но к концу 374х, вволю нарезвившись, я был доволен, как черт. Свобода, наверное, в голову ударила. Помнишь, я тебя спрашивал на базе о твоих планах на будущее? Ты тогда сказала, что пока в твоих планах значится только сходить со мной в кино. Ну вот, мы сходили. Что дальше? Ответ «сходить с тобой на Шквал» не принимается, он очевиден. Работа-работа-работа? Думаешь остаться на 13м участке? Тебя же в уголовный розыск отправили, верно? У меня сейчас какое-то странное и неоформленное полувоспоминание, что в то время, когда я работал в полиции, на нашем участке, мы смотрели на оперов, как на крутых. Они всегда выезжали на самые интересные дела. Впрочем, и мне тоже много чего интересного доставалось, готов поспорить. Я числился в экспертно-криминалистическом, но, судя по досье, меня постоянно брали на операции. Очень сомневаюсь, что для того, чтобы проверять с моей помощью каждый труп на предмет отравления. Мне вообще не с трупами, а с пробирками работать полагалось. Но вот выезжал, и обычно туда, где ожидались «стрелки»… ну конечно, какой идиот-начальник оставит киборга сидеть в лаборатории, — Элиот усмехнулся. — На такой-то полулегальной вылазке я пиратам и попался. И никого, кроме меня, с тех пор никто не видел. Я хотел бы знать, что с ними стало, выжил ли я один, или мои бывшие коллеги, возможно, даже хорошие товарищи, сейчас где-то вкалывают на пиратских подонков. Но даже если так, то найти их сейчас будет практически нереально, даже если каким-то чудом Альт помнит, кому они ушли. «Их». Кроме меня, таких везунчиков всего двое. Остальных давно нашли. Не живых. Я, наверное, идиот, что снова вернулся к этой теме, но… будь осторожна. И просто будь. Ладно?
— Буду, — спокойно согласилась Дженнифер. — На оперов, как на крутых? Ха-ха, мне сейчас сложно это представить, потому что из-за одного представителя у меня обо всём оперативном отделе нашего участка сложилось мнение крайне... скептическое. Впрочем, кажется, этот индивид и приврать не прочь, так что я могу просто быть жертвой фантазий любителя распускать слухи. Однако ассоциации, чёрт возьми, уже не искоренить.
Ладно, Джош, может быть, и являлся сам по себе субъектом довольно раздражающим, но во время своего бытия участником коллектива тюремного отдела периодически делал будни Дженнифер в роли сортировщика макулатуры чуть менее скучными.
— А что насчёт планов на будущее... — Джен неуверенно дёрнула плечом, — Я не во всём уверена. Никогда не была сильна в планировании даже одних суток своей жизни, что уж говорить о каком-то большем промежутке времени. Работать на участке?.. Да. И, надеюсь, всё-таки на тринадцатом.
Дождь звонко барабанил по пластиковой крыше, и сквозь стыки потолка и люка просачивались всё же кое-где наглые сгустки влаги, противными холодными капельками то и дело срываясь вниз и плюхаясь на ноги Дженнифер. Мокрая и, после бросания на землю, частично грязная одежда, — поверженный, да так и не воскресший враг, — истекала на полу импровизированного убежища слезами, позаимствованными у неба, налив уже приличную лужу, которая стекать в отверстия на полу стремилась не очень-то активно.
— Знаешь, я очень плохо, очень подолгу приспосабливаюсь к переменам, и к Фельгейзе только-только начала привыкать. — после недолгой паузы продолжила Роуз, — Я точно не хочу опять менять род деятельности и место работы — вот и всё, что пока знаю точно. Знаешь, я временами жалею о том, что такая... бесплановая. Из-за этого временами я серьёзно побаиваюсь возможного будущего — потому что не знаю, что собираюсь делать, как могу отреагировать на те или иные события, которые имеют место случиться. Например, если с полицией у меня всё же не сложится... Я даже не представляю теперь, кем ещё могу быть. Джеймс говорит, всегда нужно иметь запасной план, особенно когда дело касается твоей жизни. У меня этого плана никогда не бывает. Наверное, если бы он был, меня и на Фельгейзе б никогда не оказалось.
— Если не сложится с полицией, то ты всегда можешь вернуться в свою профессию, — заметил Элиот. — Ты же любишь биологию. Биология — не обязательно пыльная лунная лаборатория, есть же еще, например, прекрасные полевые должности. Будет начальство посылать тебя в долгие экспедиции в какие-нибудь дремучие леса, в которых нет ни малейшего намека на цивилизацию. Будешь жить в палатке на природе и изучать всяких жучков-паучков в естественных условиях обитания… Или какое у тебя там направление?
— Этология.
— О, так это же просто райская область для каких угодно исследований. Хоть лабораторных, хоть полевых, хоть командировочных на «родные» планеты разумных рас, если индивиды тебя интересуют больше, чем паучки. Смотри, вот и накидали тебе запасной план, это очень даже просто, если есть, из чего исходить. Кто-кто, а уж ученый в наше время обязательно найдет себе рабочее место.
Судя по голосу Элиота, более низкому, плавному, тихому и размеренному, чем обычно, киборг то ли начинал потихоньку клевать носом, то ли просто разнежился. На самом деле имели место обе причины: за последние двое суток Элу удалось ухватить только несколько часов поверхностного сна во время варпа, этим вечером он неплохо порезвился с Дженнифер, и теперь черноволосый чувствовал, что устал. Устал, но совершенно доволен. Очень приятно было сейчас сидеть в месте, относительно укрытом от дождя, обнимая теплую Дженни. Элу очень нравилось, как дыхание Роуз щекочет ему шею. На маленькие «подарочки» окружающей среды вроде подтекающей крыши Эл сейчас не обращал почти никакого внимания. Ну капает, ну прохладно… зато Дженни греет ему шею своим теплым дыханием, а бок — всей собой.
Элиот расцепил пальцы, правую руку оставил лежать на плече Дженнифер, а левой стал поглаживать руку рыжей. Вниз до локтя и снова вверх, медленно, едва касаясь кончиками пальцев ее кожи. Еще одно очень приятное ощущение, и для кого более приятное, для Элиота или для Дженнифер — большой вопрос. Пусть Элу было совсем не тепло, но зато очень уютно, так уютно, как может быть уютно перед камином в зимнюю ночь, когда на улице завывает пурга. Странное соседство — холод и уют, но не невозможное.
Дженни тоже было холодно, она немного дрожала, и Эл чувствовал мурашки на ее коже. Только согреть друг друга больше, чем они уже грели, Эл и Джен просто не могли.
Теплая, шелковая, покрытая мурашками кожа. Под кожей — неожиданно подтянутые мускулы, совершенно не характерные для девушки, ведущей домашний образ жизни. Элиот не ожидал от Дженнифер такой спортивной фигуры и был приятно удивлен, когда до этой самой фигуры добрался. На полицейских курсах ей такое тело построить не могли, Джен явно еще где-то добирает физическую нагрузку сама, причем уже давно. Роуз прекрасно стреляет… может, еще и рукопашной борьбе обучена? Если так, то опасная она, однако, женщина!
— Любишь спорт? — откладывать этот вопрос в копилочку незаданных Эл не стал. Применительно к Дженнифер у него в принципе не получалось копить вопросы. — Давно, какой?
— О-хо, чем я только не успела за свою жизнь позаниматься, — усмехнулась Роуз. — После того, как в седьмом классе хуже всех сдала подавляющее большинство нормативов, я поняла, что надо как-то завязывать с такой расхлябанностью. Первыми были сначала гимнастика, потом балет. На каждое из них я проходила, кажется, не больше полугода, и дико через силу. Это было слишком нудно и раздражающе для меня. Да и... не питала я никогда любви и склонности ко всяким изя-яществам. — слово потонуло в лёгком зевке. Дженни чуть повернулась, поудобнее устроила свою голову на плече у Элиота, перед этим поддавшись какому-то очередному странному порыву и нежно поцеловав его в шею. — Были и фитнес, и аэробика, всегда очень много каталась на велосипеде, с этого самого седьмого класса и до студенческих лет — занималась плаванием. Не профессионально, конечно — мне серьёзная степень этого закрыта, как и в принципе, наверное, большинства видов спорта — из-за слабого сердечно-сосудистого аппарата. М-м, чёртова плохая наследственность. Но знаешь, даже понемногу занимаясь, эффект всё равно получаешь, особенно за столько лет. Последнюю половину того времени, пока училась в университете, занималась боксом. Серьёзных успехов не достигла, но удар поставила. С переезда на Фельгейзе я всех своих привычных секций лишилась. Даже велик на Луне остался. И с новыми постоянными занятиями пока как-то не срослось. Так, чтоб не разлениться, зарядку делаю, иногда по утрам бегаю перед работой, если не совсем уж лень. — Дженнифер тихонько хихикнула: — Далеко, правда, не убежать, но так, почти шагом — до парка на соседней улице меня хватает.
— Я знал. Я знал, что в твоей биографии точно должна была быть глава рукопашного боя, — довольно усмехнулся Элиот. — Надо будет почаще вспоминать про бокс и злить тебя поменьше. Часть про велосипед мне тоже нравится. Когда повезешь меня показывать мне Луну, мы обязательно там с тобой покатаемся в рамках экскурсионной программы. Только вот у меня есть нешуточные подозрения, что тебе придется учить меня кататься на велосипеде. По-моему, я на нем если когда-то и катался, то только в глубоком детстве. Насчет всего остального: не знаю, как раньше, но в последнее время мне не очень-то удается регулярно заниматься спортом. Так, урываю время от времени чего-то по настроению, чтобы форму поддерживать, не более. Результат мог бы быть лучше, если бы появилась какая-то система. Но нет… мотивация слабовата.
Эл улыбнулся, закусив нижнюю губу, припомнив старый анекдот про заключенного, приговоренного к смертной казни, обладающего настолько полной фигурой, что его не мог вместить в себя ни один электрический стул, единственный допустимый метод умерщвления преступников в Америке сотню-две-три лет назад. Чтобы было возможно исполнить приговор, заключенного отправили на ежедневные интенсивные тренировки в тренажерный зал. Полгода проходит, год… заключенный занимается, потеет, почти ничего не ест, но никак не худеет. Начальник тюрьмы спрашивает, качая головой: — «Что же вы так много занимаетесь, но никак не похудеете, голубчик?» — «Так мотивация слабовата!».
Пальцы Элиота, гладящие руку Джен, снова проходят по большому, неровному участку-рубцу. Этот след Элиот знал, это был «подарок», который Дженнифер прихватила с собой с базы. Рана уже затянулась, но еще не потеряла яркой окраски, и этим цветом, а также неровным покрытием новой кожи, обещала оставить на своем месте шрам. Кроме этой отметины, Эл нашел еще некоторые интересности на теле Дженнифер. Тоже шрамы, пигментных отметин, кроме многочисленных веснушек, за Дженнифер не водилось. Самый интересный шрам — под ее левой грудью, не сильно заметный, который что нащупать, что увидеть можно не при беглом знакомстве.
— Откуда он у тебя? — рука Эла скользнула с плеча Дженнифер к ее левой груди, костяшками пальцев погладила полоску шрама. Не такую уж и маленькую, просто малорельефную и идущую в тон коже. — Можно спрашивать?
— Можно, — с лёгкой усмешкой чуть дёрнула головой Дженни. — Никакой страшно необычной истории с этим шрамом, увы, не связано. Мне было, кажется, лет двенадцать или тринадцать, день выдался очень жаркий. Я весело скакала по камням ручья в парке, полоща ноги в прохладной воде. Дядя Джон сказал, что это плохая идея, но я его не послушала. Ну, конечно в один прекрасный момент я поскользнулась на одном из камней и рухнула прямо в ручей. Это было бы не страшно, — всё равно не глубоко, сантиметров тридцать воды, — но там между камней на дне оказался большой, очень неудачно торчащий осколок стеклянной бутылки. Ну, на него я боком и напоролась. Хотя сначала этого даже не поняла, подумала, просто ударилась — выбралась из воды, стала спокойно шорты от воды выжимать, а потом глядь, что-то крови-то многовато для простого ушиба. Ха-ха, я тогда здорово перепугалась.
— А коленка? — Элиот спросил о маленьком шраме, похожем на восьмерку без прорезей, угнездившемся рядом с правой коленкой рыжей.
От прошлого рассказа Эл отметил такую интересность, как присутствие на Луне парков с ручьями. Ну да, действительно, почему бы им там не быть, в конце концов и для Марса тоже не слишком естественна всякая водная среда и растительность, однако и то, и другое там все-таки есть. Устроить уголки природы под куполами Луны должно было быть намного проще.
«Мало я, однако, знаю о Луне», — подумал про себя киборг. — «Надо будет о ней что-нибудь почитать при случае. Неужели раньше поводов поинтересоваться о ней у меня не было?»
— Тоже никаких весёлых историй. — Роуз слегка пожала плечами — насколько позволяло её нынешнее положение. — Каталась на велосипеде, а прямо под переднее колесо вдруг выскочил кот. Ну, я испугалась, свернула резко, да и навернулась прямо в забор одного из домов, преодолев при этом слой кустов, заодно и сковырнув себе коленку обо что-то. И губу разбила. А этот самый кот, засранец, сел посреди дороги и смотрел, как я потом велик из куста выпутывала. Куда и зачем тогда сначала так нёсся — чёрт его разберёт. Не зря я никогда котов не любила.
— Я так начну задумываться о том, хочу ли я кататься на велосипеде. Особенно в присутствии котов, — буркнул Элиот. — Да коты еще ладно, мягкие и пушистые, а вот индивидов, которые держат у себя дома тараканов, я никогда не пойму. А на локте и вот этот, — киборг убрал правую переднюю прядку волос Дженнифер той за ухо, обнажая еще один небольшой шрам на виске девушки, овальный, который можно было иногда заметить и раньше, когда Роуз более туго, чем обычно, убирала волосы в хвост. — Тоже бытовые приключения?
На этом шрамы Дженнифер заканчивались, если не считать светлой круглой точки на ее ноге, у самых пальцев. Отчего остался он, догадаться было нетрудно. Наверное, каждый ребенок, что любит гулять босиком там, где не надо, имеет у себя подобную память о стекле, о гвозде, об остром камне или о чем-то подобном. Кому особенно не повезло, тот в свое время мог даже пропороть ногу насквозь. Как Дженни, Эл был в этом уверен, хотя и не видел входного отверстия шрама со стороны стопы.
— То, откуда шрам на локте, я даже не знаю. — снова дернула плечом Дженни. — Он у меня лет с семи, но причину его появления я даже примерно припомнить не могу. Наверняка тоже откуда-то навернулась, что ещё в детстве я могла такого травмоопасного сделать-то. А вот со шрамом на виске история поинтереснее. Это был школьный выпускной бал, все были немного пьяны, даже я, хотя не помню, как именно это произошло. Кажется, кто-то намешал пунш с чем-то алкогольным, а я за компанию по незнанию и налакалась. В конце вечера я, как абсолютно на всех школьных вечеринках, умудрилась обляпаться этим самым пуншем, пошла в туалет, чтобы постираться, пока пятно не присохло. Там застала очаровательную сцену избивания тремя своими одноклассницами какой-то другой девушки, кажется, с параллели. Не помню, что точно тогда сделала, но, кажется, это было что-то типа «Эй-эй, что за херня, прекратите!» Ха-ха, да, то ли в школьные годы я была смелее, то ли алкоголь так действовал. Ну, короче, я как-то попыталась остановить происходящее, вроде даже успела кого-то ударить, — судя по разбитым костяшкам, и может, даже не единожды, — но мне влетело по голове, кажется, мыльницей, а потом, учитывая разбитую губу, похоже ещё чем-то по лицу. Чем именно и как закончилась вся сцена, я понятия не имею до сих пор, потому что мыльницы хватило, чтобы меня вырубить. Я очнулась, кажется, через полчаса, меня привела в чувства какая-то другая одноклассница. М-м, выпускной только благодаря этому случаю и запомнился. Потом выяснилось, что у меня лёгкое сотрясение мозга, я ещё неделю скакала по всяким врачам. Да уж.
— То еще приключение… — негромко сказал Элиот. — Надеюсь, мой выпускной выдался более веселым. Надо бы поискать фотографии.
Дженни отвечала довольно вяленько, и Элиот тоже уже был на грани засыпания. А если можно поспать — то почему бы не поспать? Эл выпутал очки Дженнифер из ее волос и перетащил их себе на макушку, чтобы те не мешали ему положить подбородок на голову рыжей. Поза казалось очень уютной, хотя…
… хотя часа через три оказалось, что спать в обнимку в маленьком домике, где нельзя даже нормально вытянуть ноги — это плохая идея. Элиот проснулся не потому, что выспался, и даже не потому, что замерз, а потому, что система стала здорово беспокоиться о кровоснабжении его конечностей.
«Сучка» — первая мысль Элиота, и вторая, когда он попробовал вытянуть ноги: — «Коньо! Почему не могла раньше разбудить?!»
Эл откинул голову назад и закатил глаза в образе мученика, ожидая, пока оплата за несколько часов сна в виде протыкающих каждую мышцу ног ледяных иголок будет произведена до конца. Неподвижно сидеть больно, чуть шевельнешься — совсем больно. Р-рр. И горло опять начало болеть, во время действия обезболивающего Эл связкам отдохнуть не дал, а теперь воздействие таблеток закончилось и больше не отменяло расплату за хроническое превышение рекомендуемой нагрузки на еще пока не полностью оправившийся речевой аппарат.
Зато плечо, на котором спала Дженни, своего владельца не подвело и на жизнь не жаловалось. Только если совсем чуть-чуть.
— Дженни? Просыпайся, — Элиот запустил пальцы в рыжие волосы Дженнифер, ласково потрепал пряди-волнушки. — Уже полвосьмого, нам после банка еще и на рейс надо успеть. Пока успеваем.
Когда Дженни сонно сползла с него, Элиот открыл люк в домике, высунулся из него, встав в полный рост, и осмотрелся. Солнышко светит на фоне нежно-голубого утреннего неба, феронисы выводят свои трели, шелестят на легком ветру зеленые листочки, и только играющие светом блесточки воды на траве напоминают о том, что ночью был сильный дождь. Корвисовское солнце еще пока едва теплое, ветерок слабенький, этого всего не хватит, чтобы высушить одежду. Хотя, если развесить последнюю на турниках на полчасика, то может быть что-нибудь и изменится в лучшую сторону. Надо попробовать.
Эл нагнулся, собрал с пола всю одежду, обувь, и свою, и Дженнифер, и вместе со всем этим выбрался на крышу домика. Скоро к черноволосому присоседилась и Джен, и вместе парочка стала выжимать и расправлять свою одежду настолько, насколько это было возможно. Выглядели вещи откровенно плохо, даже после всех стараний своих владельцев по улучшению их внешнего вида и функциональных характеристик они остались мятыми, местами грязными и неприятно мокрыми.
— Надо их все-таки попробовать развесить, выгладить руками и подсушить, — недовольно пробормотал Элиот, разглядывая на вытянутой руке свою когда-то белую, теперь вообще непонятно какую рубашку. Надевать это на себя и разгуливать по городу в таком виде киборгу совершенно не улыбалось. Ночные прогулки закончились, теперь снова предстояло возвращение в цивилизацию. — Вдруг это хоть как-то поможет. Вон, там турники висят, пошли превращать их в вешалки.
Элиот спрыгнул на землю, немного поскользнулся на влажной траве, но все-таки не упал; с удовольствием поймал на ручки Дженнифер, держащую в руках всю их одежду, и отнес все-все это к турникам. Там парочка стала предпринимать новые попытки по улучшению внешнего вида своей одежды, интенсивно встряхивая ее, после развешивая на турниках и тщательно разглаживая все складочки ладонями. Результат получался положительным, но не идеальным.
Что еще было не идеально, Элиот обнаружил совершенно случайно. На то, что находилось за турниками в каких-то пятнадцати метрах, он раньше совершенно не обращал внимание. Видел, но не замечал — такую невнимательность легко мог позволить себе и киборг. Если бы не система, решившая идентифицировать в очередной раз попавшие ей в поле зрения биологические объекты, то, возможно, присутствие прямо перед ним других разумных индивидов так и осталось бы для Эла тайной.
Совершенно неподвижно, с открытыми в немом не то удивлении, не то ужасе ртами, на лавочке сидели два маленьких ребенка и старушка, их не то пра-, не то пра-прабабушка. Илидорцы, конечно, имеют свободные нравы, но все-таки не настолько, чтобы считать утреннюю стирку прямо на детской площадке в исполнении двух совершенно голых людей нормальным явлением.
Законом ходить голым не запрещалось, но обществом такой вид не к месту никогда не поощрялся. Инопланетное порно прямо на детской площадке — это, естественно, событие не к месту. У старушки просто слов не находилось от возмущения, а вот дети были больше все-таки удивлены.
Элиот тоже немного растерялся, но прикрываться уже было как-то глупо: судя по всему, и дети, и старушка уже изучили как его, так и Дженнифер вдоль и поперек.
— Ну и что смотрите? — недовольно буркнул киборг, подбоченился, посмотрел сразу на всех обитателей лавки, скептически приподняв левую бровь. — Вы что, никогда голых людей не видели?
Самому смелому из троих, мальчику, потребовалось секунд тридцать, чтобы выйти из культурного шока и найти хоть какие-нибудь слова.
— А… почему только один? — нет, не какие-нибудь случайные слова. Кажется, ребенка очень интересовала разница в количестве наружных половых органов у людей и илидорцев.
— Пф… — Эл только выдохнул, провел тыльной стороной ладони по лбу, и брякнул первое, что пришло ему в голову. — Потому что бабушку не слушался.
Челюсть бабушки отвалилась еще ниже, хотя всего секунду назад это казалось невозможным. Зато челюсть мальчика подобралась.
Дженнифер присутствия посторонних индивидов не замечала даже дольше, чем Элиот — она была слишком увлечена развешиванием одежды, да и очки носила не просто так. В общем, наличие в округе неожиданно большего числа разумных созданий Дженни засекла только тогда, когда один из их представителей заговорил с Элиотом.
Не сразу в полной мере осознав ситуацию, Дженнифер очень удивлённо уставилась на чету илидорцев, почти так же, как они на парочку. Потом, поняв, что, собственно, происходит, и особенно — какими фразами обменялись Эл и мальчишка, Роуз закрыла рот рукой, отвернулась ото всех и залилась почти беззвучным, но от того не менее сильным смехом, схватившись за живот. И прекратить хохотать она не могла примерно с полминуты.
Когда же, наконец, Джен смогла более-менее успокоиться, она подошла к Элиоту, всё ещё чуть посмеиваясь, потянула его за руку.
— Пойдём, посидим вон на той лавочке, — Роуз кивнула на скамейку по другую сторону полосы кустов, — Не будем смущать достопочтенных граждан Корвиса.
Если бы не Джен, то Элиот, наверное, еще бы какое-то время подвисал, или ему бы пришлось отвечать на новые вопросы любопытного ребенка, но, к счастью, сия участь всех ранних посетителей детской площадки миновала. Голые нарушители моральных законов удалились на дальнюю лавочку, пережидать, пока их одежда не подсохнет; в это время старушка-илидорка, быстро оправившаяся на расстоянии от голых людей, схватила своих внучат за ручки и покинула с ними территорию детской площадки. Внучата, к слову, уходить не хотели, упирались в землю ногами и оглядывались на голых людей, свернув шеи, к страшному неудовольствию своей бабушки.
— Ну и не смешно, — немного уныло сказал Элиот. Очень сомнительно, что новая, не слишком довольная жизнью волна настроения киборга была связана с тем, что кто-то там посмотрел на него голым (своего тела черноволосый отнюдь не стеснялся и как раз-таки любил демонстрировать его, когда это приходилось к месту), а скорее с мыслями о будущем, когда придется надевать на себя все то, что сейчас сушится на турнике, и в таком виде еще долго нагуливать в приличном обществе.



Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья.
Левая стена - Синий Лед, правая стена - Алый Огонь...
(с)


Лирика: Волчица Катерина впервые робко переступила порог Логова 7 марта 2007 года
 Анкета
Эрин Дата: Вторник, 31-Май-2016, 20:59:06 | Сообщение # 500    
Сообщение отредактировал(а) Эрин - Вторник, 31-Май-2016, 21:00:01

Клан Созвездия Волка
Ранг: Зрелый волк

Постов: 2277
Репутация: 274
Вес голоса: 5
392-393е советские сутки, Корвис, Харх, Фельгейзе.
Часть IV


Подсохшая одежда оставляла желать лучшего не только в эстетическом, но и в функциональном плане. Когда Дженнифер надевала бриджи, то заметила такую неприятность, как оторванную пуговицу, из-за отсутствия которой молния, предназначенная для тугого стягивания разреза штанов, раскрывалась и показывала всем желающим, какие трусы предпочитает носить Роуз. Элиот предложил свой голубой платок в качестве решения проблемы; как выяснилось опытным путем, решение сработало, длины платка пусть впритык, но хватило на то, чтобы использовать его в качестве пояса, продев его в предназначенные для пояса петли и связав тонкие концы друг с другом. Конструкция держалась неплохо, и нагрузку на молнию облегчала. Ответным шагом Дженнифер по просьбе Эла повязала тому на шею свою кофточку взамен платка.
Эл думал о «приличном обществе», но пока этого общества все не было и не было. До банка парочке пришлось идти около двух часов вдоль какой-то разбитой, пыльной дороги, совершенно непонятно для чего предназначенной: уж точно не для автомобилей, судя по наличию на ней большого количества таких ям и колдобин, в которых и за которыми вполне мог спрятаться ребенок. Может, на Корвисе распространены какие-нибудь вездеходы…?
В ответ на запрос «транспорт Корвиса» система выдала Элу страничку с описанием каких-то странных ходильных машин с чудесным названием «нзгапедра», способных развивать ошеломительную скорость в 10 км/ч. И все же у транспорта было одно неоспоримое достоинство: высокая грузоподъемность при крайне низкой стоимости самого транспорта. К сожалению или к счастью, но поглядеть на нзгапедру Элу удалось только в интернете: ни одной единицы транспорта, ни одного живого индивида Джен и Эл не встретили по пути к таинственному району «АА», в котором располагался ближайший, такой нужный им банк.
Зато всю дорогу вслед парочке пели и свистели вездесущие феронисы.
Желанный банк располагался в районе, схожем с тем, с которого начали сегодня свою прогулку Элиот и Дженнифер. «Район», «поселок», «небольшой населенный пункт» — «АА» можно было назвать как угодно, но только не «городом» и даже не «городишкой». Снова старые пятиэтажные дома, неровный асфальт с выбоинами, низкие заборчики и по причине поздне-утреннего времени уже не пустые улицы. Жители района «АА» уже выползли из своих… прибежищ? (от внешнего вида старых, облупленных домов воображение рисовало Элиоту совершенно кошмарные, едва ли жилые виды расположенных в них квартир) и отправлялись кто куда. Молодых индивидов встречалось совсем немного, зато было много детей и стариков. Это был тихий, спокойный район, где растут и доживают, а не живут… Но что растущие, что доживающие, выглядели вполне прилично, пусть и небогато, главное, что чисто и аккуратно, в отличие от Дженнифер и Элиота, на которых одежда, пережившая этой ночью слишком много приключений, сидела откровенно плохо. Внешний вид парочки вызывал повышенный, нехороший интерес у исконных обитателей района, Эла и Джен все время сопровождали косые взгляды, и, естественно, ребятам это нравиться не могло.
Банк был расположен в самом центре района, если, конечно, можно назвать центром узкую улочку, собравшую в себя большую часть всех существующих в «АА» развлекательных заведений и заведений, предоставляющих всяческого рода услуги. Под стать банк оказался приютившему его району: Элиот никогда не видел настолько жалких финансовых учреждений. Крохотное, серое, пыльное помещение с одной-единственной стойкой, за которой стоял старый лаккиец с облезшим панцирем. Киборг даже вышел на улицу, чтобы еще раз посмотреть на вывеску и убедиться, что там написано именно «Банк», а не «Заброшенный склад», «Разорившееся бюро информации», «Помещение сдается в аренду за 1ГЕ в сутки» или что-то подобное, что более соответствует внешнему виду заведения. Только подумать, банк, где есть одна-единственная стойка, где отсутствует информационный проектор, а для клиентов не предусмотрено не то что диванчика, но даже самого задрипанного стульчика!
— Банк? — Элиот еще и вопросом уточнил у лаккийца, точно ли они с Джен пришли туда, куда надо. Лаккиец согласно покачнулся взад-вперед всем телом, и ровным синтетическим голосом спросил:
— Что вам угодно?
— Перенести на электронный носитель некоторое количество денег с личного счета, — Эл ответил после некоторых колебаний. Киборг сомневался в том, что здесь могут провести элементарную для нормального банка операцию, но если и могут, то оставались сомнения относительно надежности этого самого «банка», хотя в экстранете тот значился как официальный филиал довольно известной финансовой организации. — Заблокированного.
Заблокированный счет предполагал снятие с него средств только при личном присутствии владельца счета, причем владелец должен был быть авторизирован по чип-паспорту живым сотрудником банка.
— Подготовьте, пожалуйста, плечи для считывания информации с паспорта, — лаккиец говорил не только без интонаций (видимо, синтезатор речи у него стоял самый простой из возможных), но и в раздражающе медленном темпе.
Как только Эл и Джен обнажили свои плечи, лаккиец чинно и неторопливо вышел из-за стойки, чтобы осуществить процедуру сканирования. С документами Дженнифер никаких проблем не возникло, но вот в личности Эла банковский служащий сильно засомневался.
— Это что-о? — лаккиец коснулся углом сканирующего устройства шрама на плече Эла, который остался после того, как Альт весьма неаккуратно вырезал ему чип. Свести эту метку черноволосый еще не успел, но хотел это сделать в ближайшее время, хотя кроме эстетических, она не доставляла ему никаких хлопот. Раньше. Даже в космопорту на контроле к шраму не придирались, ведь кроме чип-паспорта, Элиота Ривза идентифицировали как Элиота Ривза еще и его отпечатки пальцев, а также в условной степени и фотография, хранящаяся в полицейской базе и обязательно сверяемая с лицом предъявителя чип-паспорта при переходе этим лицом границы.
— Шрам, — озвучил очевидное Элиот. — Какие-то проблемы?
— Проблемы. Он над чипом, — лаккиец качнулся вправо-влево, выражая сомнение. — Что, если вы преступник, и вы убили настоящего Элиота Ривза, а себе зашили его чип, и теперь хотите получить доступ к чужому личному счету?
— В чипе есть фотография, — Элиот пожал плечами. — Свежая. Сравните ее со мной.
Лаккиец спроецировал фотографию Элиота рядом с Элиотом, долго сверял лица между собой.
— Что, неужто не похож? — Элиоту надоело все это копание, он начинал раздражаться.
— Похож, — после очередной паузы заметил лаккиец. — Но Ваш чип очень подозрительный. Вы могли взломать его и загнать туда свою фотографию.
— В экстранете задайте мое имя. Легко найдете мои фотографии. Уж там-то я все взломать и подделать не мог, — Эл смотрел на лаккийца, недовольно прищурив глаза.
Лаккиец так и сделал, спроецировал перед Элиотом другую его фотографию из первой же попавшейся статьи, и снова занялся процедурой сличения.
— Ну? Похож?
— Нет, не похож! — очевидно, тут сыграло воображение, но Эл совершенно четко услышал в синтетическом голосе лаккийца злорадство. — Это не Вы. У того индивида шерсть на голове короткая.
— Что?! — взорвался Элиот. — «Шерсть короткая»? Да что ты ко мне взъелся?! Что вообще ваша братия имеет против меня?! У индивидов растут волосы, осел! Их можно отрастить длинными, их можно обрезать! У одного и того же индивида может быть «шерсть» не просто разной длины, но и разного цвета в разные периоды жизни, это ничего не значит.
— Мой опыт говорит обратное.
«Раз, два, три, четыре, пять», — медленно просчитал про себя Элиот, закрыв глаза. Открыл глаза, посмотрел на Дженнифер, и попросил ее совершенно спокойно:
— Джен, ты не можешь одолжить мне немного денег? — и на этом резерв спокойствия оказался исчерпан. — Слушай, как ты вообще работаешь с лаккийцами?!
— … Кто такой «осел»?
— Элиот, Элиот, спокойно, — Дженнифер положила руку киборгу на плечо. Это было забавно, то, что она сейчас даже не подумала о том, о чем всегда в такой момент задумывалась раньше: не будет ли Эл иметь что-либо против, не разозлится ли?.. Видимо, после всего произошедшего этой ночью социофобия признала несостоятельность себя в отношении Ривза. Да и можно ли теперь бояться прикасаться к кому-то, с кем всю ночь провел в обнимку? — Конечно могу, если надо. Не бесись, бесполезно: это же лаккиец. Злись, не злись, а он все равно все будет делать в своем темпе. ...Так, ладно, оформите мне, пожалуйста, перенос, и мы пойдем.
Элиот едва ли не рычал, сдерживаясь от того, чтобы не сказать лаккийцу еще чего-нибудь «доброе», пока тот медленно и неспешно оформляет Дженнифер электронную карточку. Медленно и неспешно, медленно и неспешно… но хотя бы молча. Элиоту не понравился не столько темп работы банковского служащего, сколько тот факт, что лаккиец посчитал его подозрительным клиентом и отказал в выдаче средств. И из-за какой ерунды, е-мае! Шрам ему не понравился! Тот самый.
Альт продолжает гадить, будучи далеко.
— Спасибо за обращение в наш банк, приятного дня, — лаккиец закончил свою работу, вручил Дженнифер платежную пластинку с некоторым количеством единичек, переведенных туда со счета рыжей. Джен кивнула, спрятала пластинку в карман бридж, взяла Эла под локоть и утащила черноволосого на улицу из банка чуть ли не силой.
— … я представляю, какое тут такси, — проворчал Элиот, когда банк с вредным лаккийцем остался позади, и когда настроение схлынуло с точки воспламенения. — Ну ладно, нам надо пережить всего лишь часовой полет.
В принципе, если бы Элиот пошел на поводу у своих барских замашек и начал бы искать транспорт элитного класса, он бы его нашел, поскольку благодаря известному кинотеатру туристы на Корвис летали часто, и запросы у них были самые разные. Рядом с самим кинотеатром для туристов был даже обустроен маленький райончик с приличными гостиницами и ночными развлечениями.
Однако в любом случае объедать небольшую сумму с карточки Дженнифер было бы неразумно, поскольку парочке предстояло не только добраться до космопорта, но еще и вылететь оттуда сначала на Харх, а потом на Фельгейзе. Выбирая такси, киборг руководствовался простым принципом: что прилетит за ними быстрее всего, то он и закажет. Итак, верхний в списке обещаний — «Йоки» (конечно, «Йоки», странно было бы увидеть что-то другое), 3 минуты. Окей. Флаеру немедленно был выслан заказ с координатами подбора клиентов, по совместительству и их нынешнего месторасположения.
Такси такого уровня, конечно, было автопилотным. Но зато «Йоки» не опоздал, подобрал своих клиентов там, где ему было сказано, и отвез их к указанному пункту назначения даже меньше, чем за прогнозируемый Элиотом час.
К счастью, в космопорту подуставшую от приключений парочку не ждало никаких сложностей. Дженнифер купила билеты себе и Элиоту на рейс с часовой пересадкой через Харх; никаких проблем у парочки не возникло при пересечении границы, даже очереди в этом маленьком космопорту на всех контрольных пунктах состояли не более, чем из одного-двух индивидов. Не пришлось долго ждать своего рейса, но времени оказалось достаточно для легкого завтрака в кафе; рейс не задержали и не отложили. Все прошло хорошо.
В варпе Эл и Джен развлекались тем, что смотрели кино. Общим выбором стал «Шпион по-ахвештски», легкий и озорной саахшветский детектив с элементами экшна. Фильм оказался веселым и интересным, с целым клубком интриг, по поводу разгадок которых Эл и Джен строили бесконечные версии и делились ими друг с другом. Впрочем, центральную интригу никто из них правильно угадать не смог: напоследок фильм припас для зрителей настоящий сюжетный поворот.
Пересадка, часовое ожидание — Эл снова тянет Джен в кафе — и снова варп, и снова фильм. В этот раз ребята решили довериться случайному выбору, но прогадали: драма «Скитания Аранты» оказалась нудной и затянутой, что, впрочем, не помешало Элу и Джен развлечься по-своему. Они снова строили свои зрительские гипотезы касательно происходящего на экране, только теперь шутили уже не вместе с фильмом, а над фильмом.
…в 8 утра Третьего города Фельгейзе 393х советских суток Элиот и Дженнифер покинули здание космопорта, взяли еще один «Йоки»-такси с автопилотом и добрались на нем до квартиры Роуз. Там оба любителя ночных приключений аврально приняли душ, аврально отстирали, высушили и выгладили свою одежду, оделись наконец-то нормально, а после аврально побежали к остановке, чтобы добраться до полицейского участка с минимальным опозданием на работу для Дженнифер. И все же, несмотря на всю предшествующую спешку, перед входом в участок парочка ненадолго притормозила. Все равно опоздание Джен УЖЕ составило почти три часа, что теперь изменят несколько минут, потраченных на прощание…?
Только вот Элиот пока не хотел прощаться.
— Как ты смотришь на то, чтобы сегодня я переночевал у тебя? — спросил Элиот у Дженни на ушко, зарывшись носом в ее мягкие, густые рыжие волосы. Киборг крепко прижимал Роуз к себе, и держал руки у нее не то чтобы на талии, а немного ниже.
Ну а почему нет? У Элиота были некоторые планы на сегодняшний день, но на вечер — никаких. В целом пора было возвращаться домой, пора было напомнить о себе организаторам «Шквала» в Лондоне, но все это не имело настолько срочных пометок, чтобы отказать себе в задержке на Фельгейзе еще на каких-то 12 часов.
— Ну разве я могу отказать? — Дженни хитро улыбнулась, сощурив глаза. — Конечно, приходи. Мы с акририей будем рады.
Роуз подняла руку, скользнула пальцами по щеке Элиота, ласково взъерошила его волосы. Ей очень нравилось это делать, с того самого просмотра мультиков за проектором, в компании Санемики и неразумной для ситуации доли алкоголя в крови. Сейчас Дженни улыбнулась этому не самому весёлому воспоминанию, молча посмеялась над неловкой концовкой сего эпизода.
Привстав на носочки, Дженнифер коротко и легко поцеловала черноволосого, прямо как там, в тире на базе, в невесомости и темноте. Только теперь не в щёку — в губы.
— Что ж, до вечера, — она отстранилась, скользнув ладонями по рукам Ривза, кратко вновь улыбнулась, и тихо повторила: — До вечера...
— Да, — улыбнулся в ответ Элиот. — Жди.
На этом до вечера и распрощались. Дженнифер пошла по направлению ко входу в участок, Эл — от него, думая о том, что чуть позже, буквально через час, он сюда снова вернется.


It doesn't matter what you've heard,
Impossible is not a word,
It's just a reason for someone not to try.©
 Анкета
Вольф_Терион Дата: Суббота, 04-Июн-2016, 02:13:33 | Сообщение # 501     В браке
Ранг: Зрелый волк

Постов: 1006
Репутация: 130
Вес голоса: 4
391-392-е сутки, Централь, Стона.


– Дерьмо... – С досадой выплюнул длай. Причина ругательства была весьма веской. Безусловно было странно ожидать, что количество рейсов на такую захолустную планетку, как Анурах будет небольшим, мало кто имеет желание отправляться в такую мировую клоаку, но всё же...сорок три часов до следующего рейса?? Азри разве что не двинул кулаком по информационному терминалу космопорта. Это вряд ли бы ускорило прибытие рейса, но сбросить пар бы точно помогло. Это обещало стать для Азри настоящим испытанием. Дело в том, что в область туризма его никогда не тянуло особо. Безусловно он любил, как и все, смотреть что-то новое, расширять свой кругозор, может быть, в редких случая, даже круг общения расширять, но всё же долго находиться без дела он не любил. И так он задержался на Вермальте, теперь ещё и почти двое суток торчать на совершенно незнакомой планете, без каких-либо планов или хотя бы культурной программы.
Что он знает о Стоне? Да ничего. Ни малейшего представления... Вначале Азри абсолютно героически решил выждать задержку в кафе при космопорте, благо меню этого кафе было просто замечательным. Вот только есть Азри не хотел, причина чего крылась почти наверняка во сне в кресле лайнера. Азри всегда паршиво чувствовал себя если спал во время варпа, да ещё и не в слишком удобной позе. Всё же он хоть и военный, но комфорт уважал и спать сидя совсем не любил, но как назло его сморило в самый неожиданный момент, да ещё и эти неприятные сны...Копаться в памяти Азри тоже не любил ни чуть не меньше. Особенно учитывая, что теперь где-то на подкорке у него вертелась вся история целиком, от ночи с Аннэтт и до самой своей отставки...А, ну, замечательно, не только до отставки, а теперь ещё и до самого возвращения на Фельгейзе после Ганнета. Воистину, может быть галактическое сообщество и научилось создавать киборгов, совать в мозги кучу электроники, но вот разгадать тайны мозга никто так и не смог, потому никто и не мог объяснить капризы, выкидываемые мозгом, например, в виде вот таких воспоминание, цепляющихся друг за друга и строящих настоящий хоровод в голове, то не дающий заснуть, а в иных случаях не дающий просто отдохнуть, расслабиться. Ещё хуже когда мыслям не даёт покоя один человек на протяжении долгого времени...Тогда это поистине грустно. Такие мысли отключить почти невозможно, это как одержимость, и способ справиться с тяжестью и одновременно удовольствием от этой одержимости, это сбросить груз с плеч, возможно, найти истоки одержимости...К счастью, Азри от этого сейчас не страдал, те кто был ему дорог были мертвы или ушли неизвестно куда. В общем-то, таких людей было немного.
Длай тряхнул головой, выныривая из мыслей, в очередной раз. Во истину у него в этот день были мозги не на месте, раз он витает в облаках почти сутки. Отвлёк его настоящий официант. Выбирать долго Азри не стал, ему хватило одного взгляда в панорамные окна космопорта, на дождливую погоду Стоны, на то чтобы понять, что ему нужно что-нибудь бодрящее и согревающее, развеивающее задумчивость. Всё это было в одном флаконе, а вернее в ирландском бокале. Если быть точнее, то Азри заказал себе загадочный для себя напиток с ещё более загадочным названием «Ирландский кофе», в составе которого был и кофе, и виски, и сахар. Всё что нужно чтобы немного согреть тело и эмоции, добавить немного уюта и просто посидеть какое-то время собираясь с мыслями. У длая входило в привычку пробовать человеческие напитки. А ещё, пока он ждал кофе, ему пришлось воспользоваться маской для дыхания, ибо влажность воздуха была высоковатой и в горле стояло ощущение, будто вот-вот подавишься, очень неприятное, аж глаза заслезились.
Когда принесли его кофе, Азри вдруг пришла гениальная идея чем занять лишние пару минут. Он был абсолютно уверен, что Элиот ему ответил. А ещё у Эла можно было спросить совета чем заняться на незнакомой планете, возможно, даже с пользой. Азри углубился в проверку своего терминала и вскоре нашёл то, что нужно.
Длай немного не ожидал, что обсуждение особенностей пилотирования тем или иным способом вызовет столь подробное объяснение чувств со стороны Элиота. К сожалению, из-за несколько меланхоличного настроения Азри не был уверен, что хочет обсуждать подобную тему, особенно учитывая недавние воспоминания о полётах, потому ответил он кратко, к тому же правоту Эла он признавал. Азри не мог достоверно рассуждать об обоих способах, он не был киборгом, ему оставалось только пытаться почувствовать корабль как органик может почувствовать технику, пусть и очень тонко, но всё же не так подробно, как слившись с кораблём «мозгами».
«Пожалуй, думаю, ты прав. Я действительно не могу здраво рассуждать об обоих стилях пилотирования, так как один из них я могу лишь теоретизировать и рассуждать о нём на основе своих узких представлений. Пусть будет твоя правда, у тебя тут несомненно больше опыта. Я могу говорить лишь о том, как чувствую корабли я, по опыту. Да, я знаю эту часть хорошо, всё же порой от того как точно я прочувствую управление, дыхание корабля зависело очень многое, в том числе и моя жизнь. Так что, давай скажем, что ты прав.»
Строка относительно корабля Азри понравилась значительно больше. А вот её продолжение...Какое-то странное совпадение, что Эл вспомнил о девушках тогда, когда Азри окунулся в воспоминания...Впрочем, это уж точно было именно совпадение.
«Не волнуйся, я не забыл и держать слово умею. Как только будет возможность лично проведу тебя на базу, посажу в кабину, прицеплю ремнями, даже сделаю так, что тебя не собьют при взлёте :) Так что, предложение в силе.
Нет у меня девушки. Когда-то были, две. Последняя погибла из-за меня. Думаю, ответ исчерпывающий.
К тому же ныне мне нечем привлекать девушек, если по мне незаметно. У меня нет постоянного места жительства, постоянной работы, я не богат, не секс-символ. Мне нечем кого-то удержать около себя. Да и нужно ли это?...В чём-то одному быть проще. Хотя и...скучновато. Вот у тебя есть постоянные отношения? Есть та самая девушка?»
Дальше общение перешло в более безопасное русло.
«И всё же мой долг был позанудствовать и поправить тебя. Да и кто сказал, что в экстранете всё правильно говорится? Может вообще ты прочёл что-то неверное. Так что я имею право изобразить из себя всезнайку.
А в камасутре не стойки, а позы» – Совершенно невозмутимо прокомментировал Азри ссылку на камасутру. – «Если обещаешь провести экскурсию, то с удовольствием бы прилетел на Землю. Я никогда не был на ней. А бывать на исконных планетах тех или иных рас бывает очень интересно.»
Фотографию Азри рассматривал с большим интересом и даже немного с завистью.
«У тебя прекрасный дом, даже завидую немного. Напрашиваться в гости не буду :)
А растительности у меня никогда и не было, так что ты только уравнял шансы. А вообще удобно, когда из тела растёт куча шерсти? Не надоедает?
Не скучал, если точнее. А сейчас уже умираю от скуки. Полетел обратно и попал так, что мне больше суток торчать на Стоне. Понятия не имею что делать, но бездействие меня выводит из себя уже, хотя я даже часа тут ещё не пробыл. Может посоветуешь чем заняться с пользой здесь?
И да, есть руль, педали, очень похоже на ваши автомобили, только наши гораздо проще в управлении, многое автоматизированно, да и помимо колёс они управляются ещё и реактивной тягой. Спасибо за поздравления.»
Отправить. Азри решил немного подождать, в надежде, что Эл ответит скоро, всё же обычно их переписка шла достаточно бодро и времени между ответами проходило немного. Иначе придётся самому искать себе занятие, в чём Азри никогда не был силён.
Однако, спустя пол часа, Азри понял, что его надежды не оправдались, почта была пуста, а заказанный коктейль давно кончился, что однозначно говорило о необходимости покинуть кафе при космопорте и хоть немного прогуляться, а не ждать у моря погоды.
Расплатившись, Азри направился к выходу, но стоило лишь немного высунуться из уютного здания космопорта, как весь энтузиазм в области прогулки пропал. Погода не радовала. Небо было свинцово-серым, абсолютно однородным, словно залитое серым пластиком, изредко роняющим из себя невесть откуда взявшуюся в нём влагу. Но самым неприятным было не то, что вокруг пасмурно. Да и против дождей Азри ничего не имел, разве что дышалось тяжко, но это было поправимо при помощи лёгкой дыхательной маски. Гораздо больше длай не любил именно такой дождь. Мелкая морось, то появляющаяся, то исчезающая, словно группа каких-то шутников забралась на вершины многочисленных небоскрёбов Стоны и оттуда то ли справляли нужду, то ли поливали из лейки пространство под собой, а воды на такой высоте успевала рассеяться в мелкую пыль и падала лёгкой, но противной, холодной пеленой на землю. В такую погоду даже при сравнительно высокой температуре воздуха легко замёрзнуть. Но на Стоне речи о тепле не шло, потому Азри вскоре понял, что гулять тут ему совсем не хочется, по крайней мере сейчас, но других вариантов занять себя он не находил, сбо ничего не знал о Стоне, а рыскать в экстранете сейчас не хотел. Потому, надев на лицо тонкую полимерную маску, призванную осушать поступающий воздух, он шагнул под мелкую морось, направляясь невесть куда.
Настроение, и без того не лучшее, стало ниже плинтуса. Так бывает, когда в периоды депрессии на тебя словно надевают очки виртуальной реальности, которые акцентируют внимание лишь на том, что весь мир это серый, непроглядный полумрак, в котором нету места ярким краскам, ярким чувствам, светлой жизни...Длай шел по освещённой красными огоньками дороге между небоскрёбами ни о чём не думая, полностью отключившись. Небоскрёбы вокруг неприятно давили, а лёгкая пелена дождя ощущалась как тяжеленное шерстяное одеяло, только не согревающее, а вытягивающее из тела и души последнее тепло, медленно забирающее желание жить. Воздух, даже высушенный, словно забивал лёгкие, не давал вдохнуть, был каким-то тяжёлым. Куда Азри не смотрел, он видел лишь чёрно-белое, никаких красок. Ничего хорошего. Близился вечер, потому из периодически встречающихся спусков на станции магнитных поездов тянулись ручейки людей, но и они казались просто серой рекой, враждебной. Азри мог бы спуститься на относительно тёплую станцию метро, но он не хотел оказаться в этой толпе, потому что не хотел чувствовать себя чужим.
Иногда очень сложно понять, почему возникает такое настроение, будто тебя выпотрошили, вынули из тебя все хорошие эмоции, все приятные воспоминания, оставив лишь чувство пустоты, раздражение на те или иные проявления в мире, чувство какой-то выброшенности на обочину жизни, словно мимо тебя проносятся целые автоколонны грузовиков, наполненные весельем, счастьем, чем-то приятным, но никто не остановится чтобы подобрать тебя. А если попробуешь остановить, не заметят и переедут колёсами, потому что никому не нужна чёрная дыра, лишь поглощающая хорошее в себя, чтобы насытиться, но не дающая ничего взамен.
Явных поводов нет, не было ссор или неудач, не было катастроф и смертей, но тебя словно выжгли изнутри ледяным огнём, оставив лишь механизированную оболочку без эмоций, холодную, почти бесчувственную, которой остаётся чувствовать лишь всё плохое, на что способна иррациональная сторона разума органика. В такие моменты сам ощущающий это индивид вряд ли способен понять, как ему выбраться из этого болота. Алкоголь в такие моменты не поможет, нет, не поможет и что-то тяжелее, напротив, станет хуже. В такие моменты лекарств не так уж много. Самое лучшее... Возможно и лекарством является то, отсутствие чего и приводит в такое состояние?.. Есть индивиды, которые всю жизнь способны уверять себя, что им никто не нужен. Что они полностью самодостаточны и им хватает своего собственного общества. Но на самом деле они тем больше отрицают нужду в живом тепле, чем больше в нём нуждаются. Чаще всего они сами виноваты в возникновении этого замкнутого круга, иногда, они просто по той или иной причине не могут вписаться в общество, не могут найти подходящего к себе человека. Но суть одна, для таких индивидов единственное верное лекарство это найти близкого и приятного себе, найти того, для кого он будет близок и приятен, только так, двухсторонне, иначе всё будет становиться ещё хуже.
Но бывает и множество других подобных проблем-лекарств. Кто-то нуждается не в человеке рядом, а в каком-то любимом деле, которое не может найти и из-за этого чувствует себя не подходящим для этого мира, так как не видит своего предназначения. Для такого человека важно найти то, чем ему будет нравиться заниматься. Важно найти своё место в жизни. Именно так, такие люди помешаны на подобном поиске, они не могут просто плыть по течению, они ищут своё истинное предназначение, место, на котором они смогут достичь чего-то общеполезного, что оценят все. Есть и бесконечное множество других источников такого настроения. Какой ныне стал причиной для Азри?...Сам он этого наверняка не знал, рассматривая верхние слои мыслей, но стоило бы ему заглянуть несколько глубже, то понял бы, что у него причиной нынешней депрессии стал синтез двух вышеозначенных причин. Он не знал, чего хочет от жизни, не знал, нужен ли ему кто-то, однако, несмотря на незнание, длай нуждался и в том и в другом, вероятно. Точно утверждать это было бы опрометчиво, потому что в любом случае в чистом виде та или иная потребность не встречается, эти потребности связаны и идут по нарастающей. Стоит удовлетворить одну часть жизни, как заявляет о своём голоде другая. Кто-то более чувствителен к «голоду» той или иной части своего подсознание, кто-то менее, у некоторых получается эффективно бороться с большей части иррациональных проявлений подсознания по той причине, что у них есть увлечения и цели, посвящение себя которым затмевает собой остальные желания как пропущенный через фокусирующую линзу солнечный свет затмевает свет от тления уголька. Крайне многие так живут, у большинства таким потоком света является работа, которая поглощает всё время и силы, не давая распыляться на другие другие желания, да что там распыляться, чтобы отвлечься на что-то другое нужно время и силы, а ещё желание подумать над жизнью, но порой ни того ни другого не остаётся, потому, из подсознания росткам желаний не даёт пробиться лавина мыслей о других проблемах, более важных. Или другими словами, желания более простые и их следствия затмевают собой другие, несущие не столь важную роль в жизни, на первый взгляд. Ведь, с какой-то точки зрения, если выбирать между какой-то эфемерной потребностью «в живом тепле чужой души» и потребностью обеспечить себя материально безусловно важнее второе. Однако, в этой гонке, выбирая второе, человек постепенно иссушает себя эмоционально, если, конечно, он не получает то необходимое эмоциональное тепло от самой работы или иной деятельности, на которую хватает времени, вполне равноценная замена, а порой и более мощная. Однако, далеко не все являются счастливцами, которые заняты в абсолютно приятном и интересном для них деле. Потому, стоит им лишь выплыть из реки каждодневных забот и тревог, стоит лишь немного задуматься о том, осталось ли у них что-то позади, они с ужасом могут увидеть, что позади них находится лишь безжизненная пустыня, без ярких красок. Серая, обжигающе холодная, с бесцветным песком, даже не серым, пожалуй, а просто поглощающим цвета. Там нету ни приятных мгновений, ни радостных воспоминаний. Но это пустыня не всегда позади, иные могут увидеть её и впереди. В один момент изменив образ своего мышления, отказавшись по той или иной причине в удовлетворении своих нематериальных желаний, индивиды закладывают фундамент для того чтобы иссушить будущее. Причины и способы иссушить будущее не слишком отличаются от почти аналогичных для прошлого.
В один момент Азри и заложил фундамент для того чтобы когда-то очутиться в этой пустыне духовной смерти. Он в неё ещё не пришёл, до момента точки невозврата ему было очень далеко, но вот отдельные песчинки, поглощающие цвета жизни, уже встречались на его трассе жизненного движения. Чтобы свернуть в поворот на дорогу, не ведущую в пустыню, ему следовало измениться. Иногда он и сам задумывался над тем, что он хочет и каков его путь. Когда-то, до того как он упал на планету без имени, он об этом не задумывался, у него были источники «эмоционального тепла» почти во всех направлениях, в каких нужно. У него было занятие, которое ему нравилось, ибо это было исполнением его мечты детства, покорять тёмные просторы космоса в недрах миниатюрной капсулы жизни с двигателем и парой пушек, так же у него были и те, кто был ему не безразличен. Просто в один момент всё как-то странно изменилось. Вроде бы ничего слишком катастрофического не произошло, да и в депрессию он не впал, нет. После госпиталя он не засел в баре или на диване в окружении бутылок со спиртным, не стал он и озлобленным или отмороженным. Он всего лишь...остыл?..Как-то так. Будто огонёк потух, оставив за собой тлеющие угли. Он так же понимал, что сидеть на месте нельзя и нашёл себе работу. Но, это была не так работа, которая могла поглотить его с головой, заставить эмоции циркулировать, это скорее было механическое следование программе под названием «Надо жить, надо что-то делать, надо работать и обеспечивать себя». Так же не было у него после госпиталя и кого-то рядом. Да и он не стремился к этому. Конечно, с родителями он общался, иногда, но неохотно, скорее по инерции, сейчас он даже не вспомнил бы, что тогда происходило. И вообще все события с момента его последнего настоящего полёта до самого поступления в полицию, а может даже и до более позднего, были словно затянуты густым туманом. Словно он видел силуэты событий, мог сказать, что было, а что не было, но о деталях далеко не всех событий он мог вспомнить. Абсолютно точно он помнил, что ни с кем после того падения он не общался толком, только по работе выдавая редкие реплики.
Идея по сырой улице Азри вглядывался внутрь себя, можно сказать, от нечего делать, а может от того, что понимал, что ему нужно разобраться в себе, иначе он скатится в безэмоциональность и холод души настолько, что возврата назад не будет. Естественно это размышление не было означено в мыслях Азри такими яркими причинами, скорее к нему его подталкивали его нынешние эмоции и он неосознанно искал причины их возникновения. Если бы кто-то посмотрел на него внимательно, то мог бы подумать, что он или обдолбанный или сбежал из психушки, ибо глаза его были менее живыми чем у киборга, они лишь следили за тем, чтобы Азри не врезался. В остальном, взгляд был направлен внутрь, в себя. Действительно, даже всматриваясь в свою память он не мог восстановить ни единой подробности из времени до того, как он летел со своими товарищами на своё первое задание в полиции, а нормальная ясность и то появлялась лишь примерно в момент когда стало понятно, что с базы они так просто не уйдут. Хотя, не совсем в этом дело. Может быть, общая ситуация тогда напомнила ему, кем он был когда-то?..Напомнила, что от того что рядом нет того, что было ему привычно, он не перестал быть тем, кто он есть. Опасность оживляет душу так же хорошо как оживляют тело человека электрический разряд и инъекция адреналина. А свежие эмоции так же нужны душе как нужна глюкоза в крови телу. Кровь – жизнь тела, эмоции – жизнь души, жизнь операционной системы человека. Без операционной системы тело не более чем бесполезный костный каркас с мышечными моторами, насосом для крови и органическим винчестером в виде мозга. Если не хватает топлива операционной системе, тело либо перестаёт функционировать, либо за его выживание выступают резервные, низкоуровневые подсистемы, которые можно назвать инстинктами. Тогда индивид становится лишь на вид живым, но ему ставится чуждо что-либо из высших потребностей, он становится роботом. Конечно, подобная аналогия отнюдь не идеальна, но Азри неожиданно понял, что именно как-то так сейчас представляет себе на кого и почему был похож ранее и на кого похож порой сейчас. На того, у кого операционная система не работает в полной мере, нету источника, который её питает, нет дела жизни, нет кого-то для жизни. Это он отдалённо понимал сейчас, но почему-то тут же отмахивался от этой мысли и забрасывал её в дальний угол чердака памяти как нечто чуждое себе нынешнему, как что-то противное. Подсистемы не любят отдавать контроль тому, чьи алгоритмы прогнозируемого поведения не дают уверенного и гарантированного выживания и нормальной функциональности платформе(телу). А сейчас в Азри чего-то не хватало для того, чтобы взять силы и доказать своим «подсистемам» что он готов вернуть себе контроль, вернуться к прошлой стабильной версии, которая отключилась более года назад после катастрофы. Или же вместо неё создать новую, более совершенную систему с ярлыком «Я», которая будет лучше, которая оставит в себе хорошее и от старой, весьма эмоциональной версии, и от нынешней, стабильной, но холодной. Которая будет сохранять холодный рассудок в нужные моменты, но при этом легко отдавать и принимать «эмоциональное тепло». Сейчас Азри был будет не готов к новым контактам. Хотя, он сделал определённые успехи, по крайней мере, он начал задумываться о проблеме, хотя сам в полной мере её ещё не осознавал, но это был шаг вперёд, да и на практике общение ему стало даваться легче, чем ранее. Идеальное, живое, мыслящее существо, которое способно быть универсальным и в мире и в войне, и в счастье и в проблемах, способное жить на всех фронтах арены жизни, это существо у которого под прочной холодной оболочкой рациональности пылает жаркий огонь эмоций. Но лишь чётко дозированная доля этого пламени должна просвечивать наружу, не больше и не меньше, чем надо. И само собой нужно уметь питать своё пламя и при необходимости подогревать им других. Причём питать самыми разными способами. А это означало, что нужно уметь пользоваться всеми источниками пресловутого «эмоционального тепла», хотя, нет, не тепла, «эмоциональной энергии». Так как далеко не все источники оной дают ощущение тепла, ведь и невзгоды в жизни не менее важны, они дают контраст. Словно конденсатор, которые не может работать на постоянке, ему нужны пульсации тока. А у синусоиды, как известно, есть и положительная и отрицательная часть...
В некоторой мере это успел осознать Азри пока шёл по улицам Стоны меж зеркальными телами небоскрёбов. В какой-то момент мрачное настроение сменилось скорее нейтральным, по той причине, возможно, что длай осознал обратимость процессов эмоциональных изменений. Он был всё ещё далёк от окончательного признания правоты подобных рассуждений, да и никто бы с ними однозначно не согласился, ведь это так индивидуально, вероятно...Но всё же это внушало какую-то...надежду? Надежду, что впереди будет съезд с дороги на пустыню.
Перемена в плюс настроения привела к тому, что длай всё же вернулся к реальному миру. Его странствия продолжались достаточно долго, а учитывая, что в любом состоянии он шагал быстро, то, сверившись с терминалом, встроенным в руку, он понял, что умудрился пройти несколько километров в глубь города, в деловые районы, где туристам точно ловить нечего. Моросящий дождь и серость погоды значительно медленнее высасывали тепло из мыслей, но всё же улучшение настроения не в силах было изменить законы термодинамики и защитить тело от холода. Азри промок и основательно подмёрз, всё же одеваясь он не рассчитывал гулять под холодным дождём. Жать рейса было долго и потому следовало найти себе место обитания на сутки хотя бы. Сверившись с терминалом, Азри убедился, что он правда далековато ушёл, все отели располагались около космопорта. Идти пешком по холодным улицам ему не улыбалось, потому он решил спуститься в метро, благо народу там поубавилось или же просто мало кто покидал станцию в этом месте в это время.
Метрополитен Стоны вызвал у Азри некоторую грусть. В отличии от ярких, светящихся, оригинальных и живых тоннелей Вермальта, метро стоны было абсолютно практичным и чем-то похоже на больницу. Белые полы и стены, идеально чистые, видимо, с защитным покрытие, отталкивающим от себя грязь. На стенах чёткими чёрными, блестящими и подсвеченными белыми лампами буквами обозначались номера станций. То и дело встречались инфо-терминалы и голографические доски с цветными линиями путей метро, а так же холодными синими надписями пояснений.
На метрополитене Азри доехал до ближайшей гостиницы, которая оказалась расположена в таком же зеркальном небоскрёбе, как и те, меж которых длай гулял только что. Изнутри гостиница оказалась значительно уютнее, нежели остальное увиденное на Стоне. Оформленный в тёплых цветах холл, в котором даже растительность присутствовала, и даже кожаные диванчики были. Сразу было видно, что гостиница не из дешёвых. Что ж, Стоне – деловой город, странно было бы ожидать что безнесмены или даже простые офисные работники посещая по делам Стону будут жить в задрипанных номерах. На ресепшене стоял настоящий живой илидорец в строгом костюме. Сняв дыхательную маску, Азри двинулся к ресепшену.
– Доброго времени суток, чем могу помочь? – Вежливо поинтересовался консьерж.
К счастью, несмотря на промокшую одежду и усталый вид, Азри всё равно не выглядел субъектом небогатым, благо одежда была хоть и мокрой, но далеко не дешёвой и вполне соответствовала ценовой категории гостиницы.
– Добрый день. У вас есть свободные номера? – Вопрос был риторическим, потому что судя по тишине, в гостинице было, вероятно, не очень много посетителей.
– Безусловно есть. Где бы вы предпочли разместиться? Верхние или нижние этажи? Возможно, с какими-то особыми условиями климата? – Вежливо поинтересовался илидорец, попутно скользнув пальцами по сенсорам компьютера, дабы найти подходящий клиенту номер.
Повинуясь непонятному желанию, Азри таки выбрал номер...
– Если возможно, на самом верхнем этаже. И желательно с регулируемой влажностью.
--Тогда... – илидорец быстро ввёл запрос и, получив ответ, поднял глаза на клиента – 48 этаж, комната 4 на этаже. Могу заверить, вид оттуда прекрасный, особенно на рассветы и закаты, но и ночью Вам непременно понравится вид на ночной город.
– Благодарю, я учту. – Сухо ответил длай, после чего произвёл оплату номера на сутки и двинулся к лифтовой кабинке.
Номер оказался вполне отвечающим своей немалой цене. Ничего лишнего, но и не выглядит скупо. Тёмные сорта дерева или же очень хорошая имитация создавали приятный уют. Вставки из этого дерева встречались в отделке стен в виде полос. Пол же был полностью выложен чёрными деревянными, полированными панелями и был тёплым на ощупь. Мебель так же сочетала в себе дерево, но уже в дуэте с затемнённым металлом, выглядящим так, словно полированную нержавеющую сталь облили тонким слоем чёрного стекла, но перед тем как лить стекло, подлили немного радуги, ибо словно из металла исходило ненавязчивое свечение, в тон освещению комнаты, расположенному по перефирии потолка и пола, очень приятное, дающее равномерных свет, не режущий глаза. Собственно, номер был оформлен как небольшая, но продуманная квартира-студия. Справа от входа даже распологалась маленькая кухонька, что удивляло. Там же были холодильник обычный и холодильник мини-бар, причём полный самых разных напитков, да ещё и автоматизированно пополняемый по запросу клиента, само собой, за деньги. Естественно справа имелся круглый обеденный стол из того же металла и толстой стеклянной, тонированной столешницы, тоже подсвеченной. Слева располагалась минималистическая, но качественно и дорого выглядящая белая кровать с чёрным покрывалом, на котором был вышит серебристый узор. Кровать...Хм...по размерам была такой, что на ней вполне могли вытворять чудеса камасутры даже две пары любовников, не мешая друг другу. Окна занимали всю дальнюю стену, но сейчас были затонированны почти на 90%, хотя с помощью контрольной панели можно было легко сделать их прозрачными. А ещё здесь легко было выставить идеальную температуру и влажность, что Азри и сделал первым делом. Пожалуй, номер ему очень понравился, он даже подумал, что неплохо бы в таком номере пожить подольше или купить квартиру в таком стиле. Но усталость давала о себе знать...Азри сбросил с себя одежду и полностью голым забрался на кровать, завернулся в неожиданно тёплое и мягкое покрывало и...отрубился. Вот только ему не светило получить свою долгую, спокойную ночь крепкого сна, её нарушили тревожные воспоминания, вызванные его размышлениями...
 Анкета
Эрин Дата: Суббота, 04-Июн-2016, 19:53:00 | Сообщение # 502    

Клан Созвездия Волка
Ранг: Зрелый волк

Постов: 2277
Репутация: 274
Вес голоса: 5
Где-то в космосе, «Фалтэон», бар.

Покатые, блестящие пирамидки льда таяли в бело-жёлтом напитке. Тихо играла из динамика музыка, а зал был совсем пуст. У маленького бара «Фалтэона» никогда не бывало много посетителей, но сегодня живые души здесь и вовсе отсутствовали, исключая гастуса Гриппею, живущую в клетке в углу, и одного-единственного гостя, сидящего за пустующей барной стойкой, настолько сгорбившего широкую спину, что его огромный рост неслабо терялся.
— Что, скверное настроение, босс? — проскрипел кто-то, плюхнувшись на гравистул слева. Больше не единственный гость вздрогнул, истерично подумав, что опять оглох, но быстро понял, что слова-то расслышал. А шаги, наверное, незамеченными из-за ваты в ушах остались...
— С чьэго взьал? — Оур повернул голову и посмотрел на гостя, сверкнув рыжим глазом сквозь назатемнённую прорезь маски.
— Всё просто, — пожал плечами Самбек, растянув ухмылку на всё своё широкое лицо. — Когда всё нормально, вас здесь не бывает.
Из-под маски щербатого донёсся короткий смешок.
— Так что же случилось, Пэко? — Самбек любопытно подался к саахшвету, опасно накренившись на своём гравистуле.
— Чтхо са итиотскоэ просвищэ ты опьать выдумал..? Этхо чтхо вообщэ значьит...? — илидорец мог слышать, как серокожий раздражённо фыркнул. — А чтхо случхьилос... да ничэго. Нэ твойо этхо дэло, Рэйт.
— Дайте-ка угадаю, э-э-это... — Бек очень-очень ехидно сощурился, нахально улыбнувшись. И тут же осёкся, стёр с лица все эти признаки ярого желания влезть в чужую личную жизнь, увидев, как Оур посмотрел на него своим жутким глазом. — Ладно, не моё — так не моё...
— Спас'ибо са поньиманьэ.
Илидорец навалился на стойку, перегнулся через неё, достав откуда-то снизу большую чёрную бутылку, сцапал последний в зоне досягаемости чистый стакан. Откупорив ртом пробку, — судя по тому, как легко он это сделал, из этой бутыли уже пили, — плеснул себе в стакан насыщенно-синей жидкости. Терпкий, горьковатый запах наполнил воздух, Танатос неприязненно поморщился. Алкоголь он не переносил, и не только из-за его несовместимости с той кучей препаратов, что Князю приходилось вкачивать в себя каждый день. А уж калтру, эту гадкую солонианскую муть — просто терпеть не мог.
— Выпейте, босс. Что бы вас не беспокоило — полегчает. — Самбек притянул к себе полуопустошённый стакан саахшвета, понюхал его содержимое, и скривился с видом оскорблённого знатока: — Серьёзно, приходить в бар и пить суриновку? Вы б ещё детские коктейли тут хлестали! Сейчас мы это испра-а... — илидорец принялся оглядываться в поисках того, куда бы слить желтоватую жидкость.
— Спас'ибо, Бэк, но «сурьиновка» мэньа устраиваэт. — Маринкош недовольно вырвал свой стакан из руки Рейта. И поставил его обратно на столешницу, вновь оставив без внимания.
— Ну, как хотите, — пожал плечами илидорец.
— И тэбьэ, Бэк, я бы тоже нэ рэкомьэндовал, — голос саахшвета стал тише, ниже и явно ехиднее. — Ты собираэшься выпивать на глазах у своэго босса во врэмьа рабочэго дньа? И чхасто ты этхо дэлайш? Ох-хо, сэйчас я рат, что ты скверный навьигатор, а нэ пилот.
— Эй-йа, это что за наезды, Княже? — илидорец был искренне возмущён, хотя прекрасно знал, что среди навигаторов «Фала» стоит в последних местах рейтинга. Если не в самом конце.
— Вполнэ оправданныэ наэзды, старик, ты это понимаешь.
— Можно и не тыкать меня в это каждый раз! — насупился Самбек и залпом выпил налитую калтру, громко бухнув стаканом по стойке, затем плеснул себе ещё. Оур свой напиток так и забросил.
Какое-то время сидели молча, оба угрюмо сгорбившись. Оур думал о своём, Самбек не думал ничего — ловил взглядом пошедшие перед глазами от резко выпитой калтры цветные круги.
Маринкош скосил глаз на втыкающего в пустоту илидорца, окинул его взглядом. Квадратная, невыразительная морда, усыпанная пигментными пятнами, маленькие жёлтые глаза, потускневшие волосы... И шрам. Толстенный неровный рубец от правой скулы и до левой верхней границы лба, через всё лицо, пересекая нос и бровь, едва-едва не задевая глаз. Абсолютно наиуродливейший трофей прошлого. Который, тем не менее, Рейт просто обожал, и подчистить его не согласился бы и за миллион ГЕ. Илидорец совершенно уверен, что с этим шрамом он великолепен, загадочен и привлекателен.
Оур отвёл взгляд.
Ха-ха.
Всем бы такую любовь к своими уродствам...
— Слушайте, босс, — вдруг встрепенулся Самбек, — Вместо алкоголя я могу предложить и другой способ... как это у людей говорят... выпустить дым!
— Пар, — заинтересованно повернув голову, поправил Маринкош.
— Ага. Ну так вот, я о чём, — Рейт приосанился, оперевшись локтем на стойку. — Приходите сегодня в тир, на мои стрельбища, а? Давненько вас там не бывало.
— Этхо плохайа идэа. — усмехнулся Оур. — Никто нэ будэт сорэвноватьса со мной.
Это было проверено много раз. Боятся. И проиграть, и победить. Проиграть — опозориться, учитывая то, что Пиратский Князь — стрелок не из лучших, победить — задеть босса. Нет, на самом деле его это задеть ничуть не могло(по крайней мере, сам Тан так думал), но разве ж это объяснишь тем, с кем пират общается не столь тесно?..
— Если никто не будет — я буду! — стукнул кулаком Бек. — Ну же, Княже! Вы последнее время почти ни в каких мероприятиях не участвуете, это надо исправить. А то ребятки такими темпами совсем забудут, что капитан у нас тут — часть семьи. А уж я-то, если всё будет плохо, компанию тебе обеспечу.
Оур задумчиво помотал хвостом из стороны в сторону. Потом издал короткий смешок и, склонив голову, тихо произнёс:
— Ха-ха. Тогда готовьса хорошенько размьать свои старыэ костьи, потому чтхо я бэс бойа нэ сдамса.
— Вам всё равно ничто не поможет, — радостно хлопнул в ладоши илидорец. — Никто на «Фалтэоне» не способен обстрелять великого Самбека Рейта!
Что ж, с этим сложно спорить. Ужасный навигатор был первоклассным стрелком.

***

— Идёшь соревноваться с Самбеком? Серьёзно? Да ещё и с одним глазом! — Тамгрикар скакал вокруг Князя, тщательно просматривающего полки оружейной, пытаясь найти какой-нибудь лично знакомый пистолет. — Да он ж тебя размажет, разотрёт и посмеётся! — гуннар возбуждённо топырил рога. Несмотря на произносимое, не сказать, что интонации намекали на попытку отговорить босса. Исключительно на предвкушение предстоящего состязания.
— Я знайу, — пожал плечами Князь. — [Может, новая половина штата перестанет думать, что ко мне даже приближаться нельзя.]
— [Или они посмеются над тобой вместе с Беком.]
— [Может быть.] — снова дёрнул плечом Оур, — [Не страшно.]
— [Ты в порядке?] — удивлённо расширил глаза Тамгрикар. — [Ты не можешь нормально переносить, когда над тобой смеются.]
— [Откуда ты взял?] — Шант был искренне удивлён.
— [Ой, и вправду, откуда?..] — гуннар ехидно хмыкнул. — [А тот ахтунг на турнире ты устроил потому что твоей жизни угрожала немыслимая опасность со стороны напарницы, ага.]
— «Ахтунг»? — Тан посморел на медика полным непонимания взглядом.
— Забей, — отмахнулся Там. — Ну, ты меня понял. [Только попробуй потом пылить из-за того, что кто-нибудь будет хихикать.]
— Эсли попробуйу — разрэшу называть мэньа Щэрбатым до конца жизньи, — беззаботно фыркнул саахшвет.
— Хха, да? Идёт!

...тем же вечером, тир №2.

Сегодня в тире было много народу — даже гости с «Хана» наведались, но благо, большой зал смог кое-как вместить всех пришедших — Самбеку запретили использовать другие, боле крупные помещения для своих соревнований после того, как участники оставили несколько дырок в стене и сбили фонарь в спортзале. Импровизироанные трибуны из расставленных по стенам в «зоне непрострела» лавок были забиты под завязку. Рейт довольно потирал руки, наблюдая, как посетители всё продолжают просачиваться сквозь двери и утрамбовываться на скамьях. Клуб стрелков в этот раз собрал аншлаг.
Оглядевшись, илидорец приметил пристроившегося в по-странному свободном углу Князя. Даже сидя, саахшвет возвышался над большинством присутствующих, привлекая внимание своими белоснежными одеждами. Ох, и удобно ему в этих балахонах?...
Двери перестали впускать в себя индивидов, а нетерпеливая болтовня в рядах зрителей наросла до предела. Что ж, значит, пора начинать.
Самбек ловко взобрался на импровизированный подиум, устроенный из большого ящика, установленного перед полем стрельбы, поприветствовал гостей своего мероприятия, несмешно пошутил и объявил возжелавших поучаствовать в этот раз, включая, конечно, себя, — как и всегда. Оур не понимал, почему кто-то до сих пор участвует в соревновательной составляющей этого мероприятия, если Самбек почти каждый раз обходит всех. Соревнуются за второе и третье места или все надеются, что вот-вот поймают день, когда старый илидорец проколется?
Рейт всех участников приглашал попарно, а уж кто с кем выйдет — это они решали сами. Но конечно, когда «на сцену» вышел капитан корабля, ряды участников замешкались. Самбек предвкушающе потёр руки, соскочил со своего наблюдательного места и встал рядом с Оуром.
— Что-тхо я нэ вьижу у тэбья оружийа. — скептически сощурившись, заметил Князь.
— А мне оно и не нужно, — пожал плечами илидорец и улыбнулся настолько ехидно и хитро, что Маринкош понял: его только что в чём-то конкретно так надули.
Увидев удивление и растерянность в оранжевом глазу босса, Бек остался удовлетворён и поспешил с объяснением ситуации:
— Что-то у меня, друзья, рука разболелась, старость — та ещё гадость, — Рейт состроил страдальческое лицо, окинув взглядом публику. — Так что участвовать я сегодня не буду. Зато будет кое-кто другой. Думаю, наш новичок в представлении не нуждается.
Оур не заметил, когда и как она появилась. Прямая, как струна, с гордо поднятой головой, вышла и встала по левую руку. Она любила платья, любила суртаны, длинные юбки до пола, но сейчас на ней красовались чёрные, обтягивающие тонкие ножки штаны и плотно сидящая водолазка с высоким горлом. Вся чёрно-белая, как творение художника-графика. Тонкая, лёгкая, как тростинка, и в то же время так крепко стоящая на ногах. Белоснежный пернатый веер хвоста, прямые чёрные пряди волос, водопадом спадающие на плечи. Холод в глазах цвета горного льда. Плотно сжатые губы — она делала так, когда нервничала, но сейчас Маринкош отчётливо видел, что она спокойна.
Он обещал извиниться, но до сих пор этого не сделал. Неужели она пришла, чтобы эти извинения добыть самостоятельно? О-ох, при таком-то таком костюме ей сложно будет сопротивляться...
— Что ж, объявляю ваш поединок открытым. — усмехнулся Самбек и скрылся позади.
— [И что ты тут делаешь?] — Оур недовольно сощурил оставшийся глаз.
— [Пришла надрать тебе зад,] — язвительно усмехнулась Чилига.
— [О, ты?] — Маринкош глухо, показно рассмеялся, — [Да ты и в гзирду с трёх метров не попадёшь!]
— [Посмотрим,] — только и ответила суранка. В словесных перепалках она никогда не блистала. И всегда предпочитала сразу решать всё делом.
Встать в стойку, примерить мишень в прицел. Пока статичная полимерная планка, напоминающая гуманоида, с размеченными чёрными кругами на месте головы и сердца. Это должно быть просто.
Она стоит рядом, её идеальное тело одновременно напряжено и свободно, как у готовой к броску хищницы. И тонкие длинные пальцы сжимают пистолет так крепко и нежно одновременно.
Из мягкой травы вьют верёвки, на которых потом будут качаться висельники.
Прекрасная, желанная и губительная. Шант заплатил за неё немалую цену, и в такие моменты вспоминал, почему. Тамгрикар говорит, она слаба, она не сможет что-то там так легко перенести... Малыш просто знает её недостаточно долго.
Самбек даёт отмашку. Пять выстрелов оставляют красные точки на чёрно-белой мишени. Чёрно-белой... у мыслей Оура сейчас была своя такая, и отнюдь не на том, далёком конце зала. Табло показывает очки. 24:24. Оба косые, как черти, у Шанта один выстрел вообще в пустоту. Аргх, чёртов выбитый глаз. Или он тут не при чём?...
26:28.
Следующий этап — движущаяся мишень. Сначала передвигается медленно, потом быстрее, потом рывками. Десять выстрелов. Десять лазерных вспышек. 15:18. В пользу Чилиги.
13:15.
Да как это может..?!
11:13.
Разгромное поражение. Дальше Оур не прошёл. Пролететь на первой ступени? Продуть небоеспособному медику? О, это было не столь обидно, как могло бы в другой ситуации. Сейчас Тана колотило от того, что он проиграл именно Чилиге. Чилиге, едва умевшей держать пистолет. Чилиге, пред которой ему и так предстояло унизится, выпрашивая прощения. Этого было мало? Видимо, да. Нужно было со столь провальным счётом унизиться перед всеми. Оур не отличался фантастической меткостью, но настолько плохо стрелял разве что в тот день, когда впервые взял пистолет.
А Чилига уселась, гордая, меж других зрителей, рядом с Евой, и даже не смотрит. Она не пройдёт следующий тур, и она это знает. Но и не нужно — то, что суранка хотела, она уже сделала.
За свой заговор они с Самбеком ещё получат. Ещё как получат...


It doesn't matter what you've heard,
Impossible is not a word,
It's just a reason for someone not to try.©
 Анкета
Призрак Дата: Суббота, 04-Июн-2016, 23:05:37 | Сообщение # 503    

Клан Белого Лотоса
Синий Лед

Постов: 24348
Репутация: 968
Вес голоса: 9
393и советские сутки, Фельгейзе, больница района III-10-М

За окнами уже начало смеркаться, но света в палате как не было, так он и не появился. Роки все еще спал. Роль единственного источника освещения в палате играло неяркое зеленое свечение от терминала Айзека. Хоффман не любил проводить время в пустом ожидании, не изменил он своим привычкам и на этот раз. Сидя на дешевом пластиковом стуле, единственном предметом мебели, предлагаемом посетителям этой больницы, Айзек просматривал сверхурочные рабочие материалы, разбор которых приносил ему дополнительный доход. Подработку такого уровня мог взять себе любой сотрудник полиции, любого ранга и из любого отдела, поскольку для ее выполнения требовались лишь самые общие правовые знания и не нужны были никакие специальные навыки. Все очень просто: смотришь видео, которыми граждане забрасывают почту участка каждый день, и решаешь, есть ли на записи преступление или нет. Если нет — отправляешь видео в архив, где оно спустя десять суток автоматически удаляется. Если преступление есть, то переправляешь видео с ним на разбор полицейским соответствующего отдела. Иногда среди присланных видео можно найти настоящее, серьезное преступление, вплоть до убийства; однако гораздо чаще попадаются такие мелочные, такие надуманные доносы, что диву даешься, как автору видео было не лень ради такой ерунды оформлять письмо в полицейский участок. Вот, например, текущее видео: девушка-илидорка перегибается через забор, чтобы понюхать расцветший на соседском участке куст с розовыми цветами. Преступление? Формально — да, поскольку илидорка оказалась на чужой территории верхней частью своего тела. Кляузу ее соседки придется удовлетворить, извините, коллеги из отдела имущественных преступлений, но вам придется с этим разбираться. Отправить.
Доход от разбора таких дел пусть небольшой, меньше десяти единичек за каждое просмотренное видео стандартной длины, но зато практически неиссякаемый: на памяти Айзека только дважды случалось так, что все новопоступления были разобраны и просмотрены в срок. Гораздо чаще подобную подработку ограничивали лимитированное личное время и физические резервы организма.
Айзек выключил терминал, с нажимом потер глаза под очками. В последнее время глаза стали все чаще уставать и болеть от монитора и от долгой работы со всякими мелкими деталями, будь то хоть перепайка плат, хоть собирание мозаики. Хоффману очень не нравилась эта тенденция, немного пугала, так что он даже стал задумываться над тем, чтобы исполнить давнюю мечту Гарика и перейти в ряд "современных" индивидов, променяв очки на лазерную коррекцию зрения. Только вот стоит эта процедура дорого, денег и без того ни на что не хватает. Да и... жалко как-то немного.
За два часа, проведенные в палате на дешевом стуле за монитором терминала, устали не только глаза, но и спина. Айзек выгнулся назад, с удовольствием помассировал себе поясницу ладонями. Так было приятно сменить позу после долгого сидения крючком, что Айзек, быть может, даже бы издал несколько блаженных стонов, если бы его настроение было хоть немного лучше. Еще можно поднять ручки вверх, потянуться… Айзек поднял, потянулся. И замер в позе «спина выпрямлена, руки сцеплены над головой в замке»: заметил, что за ним наблюдают.
— Ты чего молчишь? — поинтересовался Хоффман у Роки.
— А что мне сказать? — Роки не рекомендовали много говорить, но ему это делать приходилось. Сегодня почти целых три часа с ним беседовал полицейский, по кругу гоняя одни и те же вопросы, и получая на них одни и те же ответы. Теперь вот Айзек пришел, и, конечно же, тоже будет долго вопрошать и много поучать. — Ты чего вообще приперся?
Вчерашний день, когда его никто не трогал, пришелся по вкусу Роки намного больше, чем сегодняшний. Тогда длай уже достаточно отошел от наркоза, чтобы что-то соображать, но еще недостаточно, чтобы начать скучать. Роки в принципе редко когда скучал наедине сам с собой: под нарядом поверхностного, циничного, хамоватого подростка прятался яркий мир переплетений бесноватой музыки, переливов инструментальных композиций и пронзительного вокала. Роки не просто слушал музыку, он жил в ней, крепко связывал некоторые музыкальные произведения с лично пережитыми ситуациями и с литературными сюжетами, делая ярче сразу три этих мира. Кое-что он даже сочинял сам: как музыку к рассказам, так и рассказы к музыке. Раньше этот сад музыкально-прозаического творчества цвел, но приютные условия сделали многое, чтобы цветущая поляна начала засыхать. Тем не менее, кое-что на ней все еще росло. И этого хватило, чтобы занять слегка связанные большим количеством обезболивающего мысли Роки на целый день. Хватило бы фантазий и на сегодняшний, однако никто не дал длаю даже одного часа побыть наедине с собой. Вначале врачи проверяли швы и перевязки, потом чем-то облучали и чем-то невкусным кормили через трубочку, потом пришел полицейский со своими вопросами, потом опять врач, но теперь не с бинтами, а со снотворным, теперь этот вот…
— Не хами, — спокойно сказал Айзек, поправил очки, внимательно посмотрел на Роки сквозь прозрачные стекла. Спасибо мамам и оплате генной коррекции, в полумраке палаты Хоффман четко, ясно видел недавнего беглеца. Смотреть, однако, было особо не на что: правые рука и нога Роки были зафиксированы жесткой повязкой и подвешены на примитивных растяжках; на нижней половине левой ноги установлен гибкий черный лонгет. Грудь вся в перевязках, но лицо почти полностью открыто. Только лицо и можно было рассмотреть, хотя делать это было не слишком-то приятно: Роки сейчас высвечивал настолько колючим взглядом, какой почти физически приносил неприятные ощущения при контакте с ним. И все же, несмотря на такую «сторожевую собаку», глаза Айзека никак не могли оторваться от узкой ленты, закрывающей рану на правой половине лица Роки. Как выглядит теперь лицо длая без нее, Айзек знал по фотографии из медицинской карты парня. Рана выжженная, не зарастет, и шрам после нее останется страшный: глубокая, почти прямая борозда, проходящая от середины плоского носа Роки наискось через его щечную пластину. На носу борозда глубже, на краю лица — почти сходит на нет… Капля остывала, катясь по лицу подростка. С этим «украшением» Роки предстоит прожить если не всю жизнь, то, как минимум, до той ее поры, пока он не соберет нужную сумму денег для серьезного пластического хирурга. Впрочем, не этот шрам — самое страшное. Самое страшное Роки не исправят никакие хирурги. По крайней мере те, которые работают в обычных больницах.
Вырастить новое легкое вместо того куска, что остался у Роки вместо левого — задача явно не для бюджетной районной больницы. Одного ребра длай тоже полностью лишился, слишком неудачно оно было раздроблено, но врачи сказали, что эта травма как раз не критична. А вот то, что никто не может гарантировать того, что правая нога парня срастется нормально, так, что он сможет ходить, не хромая — это хуже.
Впрочем, спортом Роки теперь все равно полноценно не позаниматься. С одной стороны, хорошо, что парень раньше не проявлял к нему никакого интереса: не потерял теперь увлечения; с другой стороны, плохо, поскольку попробовать какую-нибудь активную игру на уровне большем, чем зрительско-полулюбительский, ему уже вряд ли светит.
Роки пока не осознавал, что его дальнейшая жизнь будет несколько другой. С… особенностями. Степень этих особенностей пока никто из врачей не брался прогнозировать.
— Гостевое время, вообще-то, уже закончилось, — Роки продолжал колоть Айзека и взглядом, и голосом. — Ты что, мимо сестринского поста тайком прошмыгнул? ТЫ?!
— Вовсе нет. Я теперь могу находиться здесь в любое время, — следующую фразу Айзек произнес так же ровно, как и все предыдущие, будто бы говорил о чем-то совершенно обычном, о чем-то совершенно ожидаемом. — Я оформил над тобой опекунство.
— Ты – что? — Роки откинул голову назад, хрипло, коротко рассмеялся, не жалея своих плохо поддающихся обезболиванию переломанных ребер. У ребенка его возраста, почти что выпускника приюта, шансов получить не то что приемных родителей, но даже опекунов ничтожно мало, а уж если учесть еще и не самые лестные характеристики именно Роки... Спасибо Твисси, она никогда не умаляла его проступков. И вот теперь, после очередной выходки, причем самой крупной, самой серьезной из тех, что у него когда-либо были — опекун?! — Иди на хер, Айзек. Мне это не надо.
— Если ты думаешь, что я сделал это потому, что просто взял и захотел, то ты глубоко заблуждаешься, — Роки, ожидающий наставлений и поучений, стал слышать в голосе Айзека раздражающие учительские нотки, хотя на самом деле их не было. — Я в принципе не могу позволить себе полноценное опекунство и потому не собирался его брать ни над кем в ближайшие лет, по крайней мере, десять. Я работаю шесть дней в неделю практически всегда со сверхурочными, и беру какую-нибудь подработку на дом на выходные. Живу бедно, совсем бедно, и содержать кого-то даже по элементарным материальным прикидкам не могу. У меня даже собственной квартиры нет, она рабочая, и с недавних пор там со мной вместе живет совершенно чужой мне индивид, с которым мы все еще практически не знакомы потому, что совершенно не общаемся. Но это все рациональные стороны. Хочешь, скажу о чувственных? Если бы у меня были возможности к полноценному опекунству, то я бы взял на попечительство Юфиль. Как я теперь вынужден признать, в приюте у нее попросту нет шансов вырасти нормальной, слишком хорошая почва для взращивания в себе генов ее отца. В ней есть семена зла, и несколько ночей назад они были очень обильно политы. Она пересекла стоп-линию, ростки выглянули из земли. Теперь их смогут задушить только любовь и только личный пример уважаемого ей индивида. Ни того, ни другого в приюте девочка не получит. Я знал — и вы все ее знали — совершенно другой. Тихой, задумчивой… хорошей.
Замечание насчет того, что ему однозначно предпочли бы Юфиль, неожиданно задело Роки, хотя само по себе оно не могло быть неожиданностью. То, что для маленькой илидорки Айзек находил чуть больше времени, чем для других, ни для кого из приютских детей не было секретом. Неужели сейчас — ревность…? Нет, нет, невозможно. Роки не стремился разобраться в этом чувстве, он откинул его прочь, чтобы не видеть его самому, и, естественно, чтобы не показать даже намек на него Айзеку.
— Так зачем тогда?
— Потому что в данном случае это оптимальное решение, которое снимает множество проблем. Опекунство не дает мне никаких социальных льгот, никаких дотаций, но по факту и не требует от меня как-либо конкретно тебя обеспечивать и развлекать. При этом большая часть ответственности за тебя переходит с приюта на меня, и теперь я, а не госпожа Фау, принимаю за тебя все решения. Руководство приюта сковывают жесткие правила, а меня — нет. Такой ход дает нам с Твис некоторую… свободу, — Айзек задумчиво погладил подбородок, опустил глаза вниз. — Ты по-прежнему живешь в приюте, но в случае травли со стороны других детей я могу потребовать, чтобы тебе выделили отдельную комнату. После того, как твое состояние здоровья стабилизируется, ты продолжишь лечиться в больнице, а не «на дому» в приюте, как того требовали бы правила. Твис должна была бы написать заявление в полицию на Галактику Везер, а я не стану. По этому заявлению, за практически убийство, ее однозначно переведут в колонию для несовершеннолетних. Для нее это будет конец, поскольку она не боец по своей натуре. Ты дал ей хороший повод себя отшлепать, Роки. Я никогда не приму метода, я никогда не пойму того, как обычная, в общем-то, разборка отправила тебя в больницу с серьезнейшими повреждениями, но я должен признать: повод у нее был. Но разбираться с ней, придумывать программы наказания и/или перевоспитания, будет лично госпожа Фау, а не чужие, совершенно не знающие ни Галу, ни предысторию случившегося индивиды.
— Твисси наказывает лично? Ха. Оставить дело на разбор в колонии было бы более гуманно.
Айзек ничего не ответил. Затянувшуюся было паузу разбил короткий вопрос Роки:
— Ты видел ее…? Галу?
— Нет, — Айзек покачал головой. — Пока — нет. Я и до тебя еле дорвался, последние несколько суток я, когда не спал, проводил только в полиции. Сначала работал, потом работали меня.
— Тогда я повторю свой старый вопрос. Зачем ты здесь?
— Захотел лично сказать тебе об опекунстве. Тебя все равно должны были поставить в известность в ближайшее время, и я подумал, что лучше в роли информатора выступлю я. Долго ждал, пока ты проснешься. Что, так много обезболивающих?
— Нет. Много всяких посетителей-мудаков, которые никак не дадут отдохнуть.
— Понял тебя, — Айзек поднялся со стула и направился к выходу, махнув длаю рукой через плечо, не оглядываясь. — До встречи, Роки.
— Стой.
Айзек притормозил у самой двери.
— Тебе-то что было за мою прогулку?
— Впаяли огромный штраф. Расплачиваться буду долго. «Прогулка», ты так ее назвал? — Айзек выдержал короткую паузу, потом почти что вспылил: — А почему ты не мог тогда просто взять и поставить меня в известность, что хочешь куда-то отойти, и сказать, что вернешься, и уточнить время? Почему, Роки, почему тайком, если не собирался убегать насовсем?!
Роки почувствовал, как у него в горле появился какой-то тугой, неприятный комок. «Почему, почему». Потому что тогда ему даже в голову не пришла мысль так сделать.
— Ты бы меня ни за что не отпустил одного, — несмотря на то, что Роки считал Айзека тем еще праведником, в данном конкретном случае он допускал возможность, что Хоффман действительно мог пойти ему навстречу. Только вслух признавать это было нельзя, теперь было необходимо оправдаться за свои действия, и соврать для этого — совсем не сложно.
— Может, и отпустил бы. Ты мог хотя бы попробовать. Ты что, думаешь, что для меня все правила, спущенные сверху — жесткие алгоритмы поведения? А если эти правила — глупые? Но вот сбегать от группы втихую и надолго — это действительно глупо. Скажи, неужели та «прогулка» стоила всех нынешних проблем?!
— Да, — Роки устремил взгляд в потолок. — Да, стоила.
Были ли эти слова правдой или очередным подростковым упрямством, Айзек так и не понял. С Роки говорить ему было больше не о чем, да и не хотелось, так что Хоффман дальше задерживаться в палате не стал, сделал последний шаг до коридора и плотно прикрыл дверь палаты за собой.
Идти от больницы десятого района до дома далековато, хотя сегодня Айзек предпочел бы пешую прогулку полету в набитом шаттле. Компромисс — часовое бродяжничество по улицам, а потом подлет оставшейся части пути домой на маршрутке? Почему нет?
Тротуары Третьего города сегодня сверкают влагой. На Фельгейзе начался сезон дождей, что означает то, что в любой неожиданный момент небо за считаные минуты могут затянуть тучи и обрушить на неподготовленных горожан беспросветный поток воды. Теплой, холодной — это уже как повезет. Дождь Айзек не слишком любил, что ливень, что морось, но питал надежды, что сегодня участь оказаться промокшим его минует. Ливни сегодня уже нападали на город дважды, и оба раза Хоффману повезло пересидеть их в помещении. Может быть, хватит туч на сегодня?
Разговором с Роки Айзек был не слишком расстроен, он и не ожидал, что длай скажет ему что-то доброе и светлое. Ему в целом было не по себе от событий последних дней. Пропажа Роки, беседы с полицией, самоличное возвращение потерянца в пять утра, а чуть позже — известие о том, что его серьезно избили его же товарищи, и избили так, что обеспечили хирургам непрерывную работу почти на восемь часов. Оставив на попечительство больницы Роки, Фау стала делать то, что осталось ей подвластным, а именно выпытала все подробности дела у Галы, Гирбдри, Юфиль и еще каких-то четверых едва знакомых Айзеку детей, после чего отправила всех их в изолятор на «подумать» до той поры, пока сама не придумает, что с ними делать. На процедуру «подумать» был приглашен и Айзек, и в кабинете Твис они оба обсуждали случившееся, рассматривали различные варианты своих будущих действий и последствия, к которым эти действия могут привести. Хотя, если сказать честнее, то говорила в основном только Твис, а Айзек слушал и кивал. За то время, что ему удалось пообщаться с тельсоркой, Хоффман стал испытывать глубокое уважение к этой женщине. Она отвечала сразу за стольких сложных детей, но не терялась, держала себя в руках даже тогда, когда все шло наперекосяк, и оказалась способна придумать наиболее справедливый и наименее жесткий вариант развития событий для всех: для себя лично, для приюта, для Роки, для зашпанившихся детей и в какой-то степени для Айзека. Потому что просто так уйти Айзек уже не мог.
Что надо сделать, чтобы все стало так хорошо, как только возможно? Оформить опекунство? Да, сделаю. Где подпись? Здесь и здесь? А. Хоффман. Интерлингва, строгий стиль, сильный наклон, полное отсутствие завитушек.
Это было правильно решение, но что-то внутри Айзека до сих пор противилось ему. Хоффман не мог взять опекунские обязанности чисто для юридической формальности, поскольку своей росписью он обеспечил то, что другого опекуна у Роки уже не будет. Смотря правде в глаза, шансы у длая на другого опекуна были практически у нуля, но все-таки не на нуле. Значит, придется выполнять свои обязанности настолько, насколько это возможно. Всего полтора года — ведь с этим можно будет справиться, верно? Можно будет постараться? Вот только Айзек, зная, что будет стараться, не хотел этого делать. Безответственный, до краев наполненный эгоизмом побег Роки автоматически попал в группу событий «запомнить и не простить».
Как относиться к тому, что сделала Гала и ее команда, Айзек пока не знал в полной мере и не узнает до тех пор, пока не поговорит с девочкой. И все же, как, как она могла?! Айзек, общаясь с приютскими детьми, будто бы собирал одуванчики с поляны, но не видел их длинных, темных, извилистых корней, живущих в темноте и сочащихся гноем, стоит только их слегка поранить. Теперь увидел.
Неужели дети из приютов действительно не такие, как другие дети, изначально, просто по умолчанию? Неужели они никогда не смогут добрать того тепла, что не получили в самые ранние годы своей жизни? Неужели те нормы морали, которые получает индивид в нормальной семье, навсегда останутся для них искусственными, привитыми? Весь мир для них сразу чужой и враждебный. С этим… все-таки можно бороться, или нет?
Если ответы на все вопросы, кроме последнего, «да», то тогда получается, что среди всей компании, ходившей в кино, какие-то шансы на нормальную жизнь есть только у Роки.
Но ведь они умеют дружить, умеют радоваться. Гала всегда заботилась о Яви, как старшая сестренка; Яви, брошенный в младенчестве, открыт миру и радуется каждой мелочи. Где у них проходит грань между светлой и темной стороной? Как сместить границу в сторону добра, возможно ли это в принципе?
Если в приюте чему-то и учат, так это тому, что надо держаться своих, крепко-крепко, будто это последнее, что есть у них в жизни. Яви для Галы — свой, Роки — нет. Может быть, в этом причина ее поведения, настолько сильно разведенного по полюсам?
Увидев такое, можно ли продолжать верить в то, что все индивиды одинаково выбирают свой путь, и что каждый — это исключительно то, что он построил из себя сам?
Диск с пометкой «Л» на левое ухо, с пометкой «П» — на правое. Воспроизведение, случайный выбор.
«Gaudeamus igitur,
Juvenes dum sumus!
Post jucundam juventutem,
Post molestam senectutem
Nos habebit humus!»

Классика классикой. В этом году песне исполнилось 969 лет. Айзек не знает латынь, и никогда не смотрел перевод текста для этой песни. Для него она всегда звучит индивидуально, и каждый раз по-разному.
«Ubi sunt, qui ante nos
In mundo fuere?
Transeas ad superos,
Transeas ad inferos,
Hos si vis videre!»

Инферос — это слово знает любой землянин.
Ад. Да, это самое подходящее слово для описания 389х суток.
«Vita nostra brevis est,
Brevi finietur.
Venit mors velociter,
Rapit nos atrociter,
Nemini parcetur!»

Вита — тоже известное слово. Морс — можно догадаться.
Хор нежных, успокаивающих душу голосов дополняют редкие касания чьих-то пальцев к клавишам рояля.
Когда-то эта песня была гимном. Наверное, кое-где на Земле она остается им до сих пор.
Ну а пока…
— Semper sint in flore! — тихо, в такт песни, пропел Айзек. Он не знал перевода ни этой строчки, ни строчек, ее окружающих, но случайным образом выбрал ту, которую хотел бы пожелать для всех, хотя мог бы пропеть и соседнюю строчку с ней, в данном случае совершенно бессмысленную. Но он выбрал ту, которую хотел бы пожелать даже Роки, даже Гале. Или им — особенно…? — Semper sint in flo-о-о-re…
Гала исчезла, Роки исчез, и неожиданно свалившееся на голову бремя опекунства — тоже. Остались только музыка, струящийся по коже прохладный ветер и блестящие в свете тусклых ламп ночного освещения камни мостовой.
У Роки и у Айзека было больше общего, чем каждый из них мог себе представить.

Двухчасовой маршрут до дома Айзек все-таки весь отмотал пешком.



Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья.
Левая стена - Синий Лед, правая стена - Алый Огонь...
(с)


Лирика: Волчица Катерина впервые робко переступила порог Логова 7 марта 2007 года
 Анкета
Эрин Дата: Воскресенье, 05-Июн-2016, 04:53:40 | Сообщение # 504    
Сообщение отредактировал(а) Эрин - Пятница, 10-Июн-2016, 13:30:37

Клан Созвездия Волка
Ранг: Зрелый волк

Постов: 2277
Репутация: 274
Вес голоса: 5
380е сутки, где-то в космосе, "Сантархад".

Холодные металлические стены будили в груди огонь неприязни. Обветшавшие лохмотья жителей выделяли в душу липкие волны презрения. Здесь всегда было чисто, почти стерильно, но всегда приторно-сладко пахло гнилостью. Здесь, вокруг — пустота, холодный космос, безжизненный вакуум. Даже там, где есть воздух. Даже там, где дышат, где говорят. Они выплёвывают ложь, их уши глухи к мольбам, их глаза слепы к несправедливости. Они так дерзко цепляются за свои жалкие жизни, и не понимают, что давно уже мертвы, мертвы, все, до единого, от оболочки и до сердцевины. Пустые болванки со стеклянными глазами.
Сигиль ненавидел колонию. Лабиринты её коридоров, стук башмаков по железному полу, искрящийся иней на кое-где глянцевых, а кое-где ржавых стенах, хрип вентиляции. О, как он мечтал о том, чтобы эта вентиляция однажды сдохла на всей колонии, а не в отдельных её отсеках! Чтобы все эти трупы упокоились, наконец перестав тормошить этот мир.
И чем дольше Гиль пребывал вне колонии, тем противней ему было на неё возвращаться. В первый раз он отправлялся на рейд с чувством уверенности, что делает что-то великое. Сегодня, вернувшись в последний раз, он ненавидел себя уже лишь за то, что поддерживал это место на плаву столько лет.
Пусть они все сдохнут. Пусть.
Их варварская вера, их эгоистичные уставы.
Он ненавидел себя за то, что был рождён этим народом, что был нейри. Был. Теперь он отрёкся. Теперь пусть его зовут как угодно, хоть самым унизительным словом, но с завтрашнего дня не жить тому, кто посмеет назвать его питомцем Всезрящего.
Это неведение, эту ложь, в которую заточили себя эти болваны, эту глупую сказку, противоречащую законам мироздания давно пора было вспороть. Вспороть чрево Тхэмгафа, в которое себя поместил этот жалкий народ своею убогой верой. Достоин ли жизни тот, кто считает себя паразитом в чужом брюхе? Это решать не Сигилю, он сам это понимал, но быть одним из этих паразитов совсем не хотел.
Он не был здесь уже больше сотни суток, и с радостью не был бы дольше. А лучше — больше никогда. Но нужно было. Последний раз. Оставить груз. Потому что он обещал. А нейри ты, или не нейри, обещал ли живым, или ходячим трупам — не важно, нарушать обещаний нельзя.
Сигиль отвык от малого количества кислорода, и теперь голова варила очень плохо. В горле стоял ком, пред глазами слегка мутило, и башка кружилась немного, а всё тело казалось тяжелее, чем было обычно. То ли и это побочка от плохого воздуха, то ли гравитация тут тоже засбоила...
Они вонзали зубы в зелёное мясо. Так спокойно, будто во фрукты. Говорили о чём-то, что Сигиль не слушал. На то, что лежит перед ним на тарелке, он старался не смотреть.
Фэйн говорит что-то и смеётся, Аргер выдаёт на это какой-то, по-видимому, тоже прямо о-о-очень остроумный комментарий, и начинает хохотать вместе с сестрой. А в глазах пустота. Лицемерные черви.
Лавира сидела напротив и смотрела на Сигиля своими огромными тёмно-синими глазами, обрамлёнными пышными веерами ресниц. Пристально, не переставая, очень-очень подозрительно щурясь, будто догадывалась о чём-то, что её дядя скрывал. Гиль изо всех сил сдерживал себя, чтобы не огрызнуться на девчонку, под столом вонзая когти себе в запястье.
Семейный ужин в родном доме? Ха, нет. Это его персональный маленький ад. В одном котле с теми, кого он ненавидел... Жители колонии были с его взгляда жалки, но вот всю чету Шаксов он действительно просто не переносил. Утешало только то, что это последний пасс оставляемой жизни. Больше не будет ни Фэйн, ни Аргера, ни Лавиры. Ни Маурин. Сучки-старшей сестрёнки и её однорукого прихвостня.
— Чего не ешь? — удивлённо спрашивает Гер, повернувшись к брату и впервые заметив его отчуждённость от происходящего.
«Потому что я не собираюсь жрать кого-то, кто когда-то мыслил так же, как я.»
— Я не голоден.
Ну же, натяни на губы милую слащавую улыбочку. Они ведь так хотят этого, сделай им подарок. Ты — Охотник, ты — нейри, ты существуешь лишь для блага колонии, на которой всем на всех наплевать, лишь ради служения её жителям. Так ведь учили отец и Маурин. Ну же, они не заметят подделки, потому что твои глаза будут мертвы ровно настолько же, насколько и их.
— Что-то случилось?— озадаченно интересуется Фэйн. — Почему не хочешь говорить с нами?
«Может потому, что вы бесите меня одним своим существованием?»
— О, нет, ничего, сестрёнка. Просто... задумался немного.
И снова невинная фальшивая улыбка. Наивные глазки, лёгкий наклон головы. Фэйн ведь так это нравится — милый младший братишка. Будь им, чтоб она ничего не заподозрила.
— Дядя Сигги, а зачем вы руку перемотали? — Вири перегибается через стол, из-за чего её белоснежные волосы падают в тарелку, протягивает руку к повязке на левом плече Гиля. Он отклоняется назад, на секунду не сумев сдержать гримасы отвращения.
«Убери от меня свои грязные ручонки!»
— Поранился.
— И ещё не зажило? — подозрительно спрашивает Аргер, отпив что-то из ржавой кружки.
— ...Глубоко порезался. Но не страшно. Пусть само зарастает — просто не хочу лишнюю энергию тратить.
Аргер как-то странно фыркает. Неужели что-то заподозрил?.. Да нет, быть такого не может. Ни на чём Сигиль ещё не прокололся, да и сам Гер туповат для каких-то догадок. Просто обычные проявления его ворчливости.

Фэйн ушла, чтобы уложить Лавиру спать. Аргер доглатывал остатки ужина и недобро косился на брата. Сигиль так и не притронулся к еде.
— Пожалуй, я пойду. — отодвигаясь от стола, проронил он.
Тяжелая рука Гера пригвоздила запястье брата к столу.
— Аргер, пусти. Я очень устал и хочу спа...
— Ешь. — в приказном тоне прорычал старший.
— Я же сказал, что не голоден.
— Не обижай Фэйн, она старалась, готовила.
— Я не хочу, Гер, правда.
— Жри, маленький подонок. У нас тут еду не выбрасывают.
— Я...
Удар. Тяжёлый удар лицом об стол. Тёмная синь перед глазами, кровь, кровь из носа течёт по лицу, попадает в рот. Аргер подтягивает за волосы к себе, смотрит пристально, глаза в глаза, и шепчет, шипит сквозь зубы:
— Не знаю, что с тобой творится и что ты задумал, Гиль, но посмеешь выкинуть что-нибудь — я тебя по стенке размажу.
Значит, всё таки что-то заподозрил.
— А теперь жри. Я это мясо своими руками добывал. Не обижай нас с сестрёнкой. — он смеётся, пригиная Сигиля лицом к тарелке, почти уткнув его носом в абсолютно сырой кусок мяса. Гиль пытается сопротивляться, но разница в силах очевидна.
Младший из старших Шаксов всё-таки съел свой ужин. Под тяжёлым взглядом злобно ухмыляющегося Аргера. Гер давно заметил в брате ростки гуманизма, и знал, что общение и добрые отношения с представителями других рас эти ростки всё взращивали и взращивали. И потому догадывался, каково Сигилю есть мясо разумного, пусть даже не-нейри. Оттого ему и доставляла удовольствие возможность заставить братца. Надо искоренять из него эти чужеродные глупые принципы.

Глотку жгло так, будто в неё залили расплавленный металл. Желудок был уже давно пуст, а Сигиля всё так и скручивало от рвотных позывов. Он глубоко дышал открытым ртом, нервно глотая воздух, забившись в угол одной из уборных.
Зачем?.. Зачем он прилетел?... Нет, нет, это ясно... Но зачем сошёл с корабля?! Зачем заглянул на чёртов ужин?! Сбросить груз, так же, как было обычно — и всё, всё, дёру отсюда раз и навсегда.
Повязка на руке словно горела, и то, что было под ней — тоже. Пульсировало под кожей, будто желая вырваться наружу.
Сигиль нервно сорвал бинты, посмотрел на тонкий, крохотный синий рубец на своей бледной коже. Закрыл его рукой, чуть надавил пальцами, нащупывая под тонким слоем плоти маленькое инородное тело.
Чип. Они заметят, если взглянут энергетическим зрением на незавязанную руку. Они заметят, и они поймут, что это значит — кто из них в своё время не натыкался на такой сюрприз зубом, поедая мясо привезённых пленников?
Они поймут, поймут и не простят, поймут и убьют. Скажут: «Предатель! На суд, в жертву Тхэмгафу предателя!» Да чтоб каждый глист такие подарочки своему хозяину делал, мать их!
Ничего. Завтра утром можно будет уйти. Навсегда уйти и забыть. Уйти и забыть...
И жить там, вне космоса. Стоять на земле, и вдыхать её запахи. Плавать в огромных ямах с водой. Этих, как их... прудах, морях, океанах. Смотреть, как гаснут и зажигаются системные светила. Завязать с контрабандой. Жить, жить — не существовать. Говорить то, что хочешь и тому, кому хочешь. Снять маску и открыться миру.
Жить, среди других живых. Не среди ходячих трупов...

Конец 380х суток, где-то в космосе, «Сантархад».

Сигиль проснулся от чувства того, что задыхается. Он подскочил, попытавшись сесть, но стукнулся головой об потолок кроватной ниши. Испугавшись от того ещё больше, забившись истерично, запутался в тонкой простыне, служившей одеялом, выкатился и свалился на пол, где скорчился клубком, принявшись истерично набирать воздуха.
Показалось. Только сон, — смекнул он через несколько секунд, но его телу ещё казалось, что кислорода нет, оно ещё какое-то время с хрипом надувало лёгкие до тянущей боли под рёбрами.
Нейриец отполз к стене, привалился спиной к холодному безразличному металлу, всё ещё тяжело дыша. Что-то тёплое налипло на веко и слепляло ресницы. Проведя по коже пальцами, Сигиль обнаружил: кровь. К разбитому за ужином носу прибавилась рассечённая бровь. Чёртовы койки в нишах...
Гиль повернул голову, увидел своё отражение в отполированном до глянца участке стены. Ну что это такое? — Тощее, нервное существо, запутавшееся в своих же волосах, с мягкими, плавными чертами лица, более женственными, чем у многих нейриек. Свою внешность младший из старших Шаксов тоже ненавидел.
Особенно глаза. Белые-белые радужки, синие-синие зрачки. Наименьший дефект из имевшихся, но при том самый нелюбимый, самый раздражающий — потому что самый приметный.
Сигиля в детстве кликали Белоглазым. И это являлось своего рода оскорблением, потому что глазной альбинизм был в большинстве своём сцепленным признаком генетической умственной отсталости; потому что белоглазыми обзывали тупиц. Ярлык идиота Гиль получал раньше, чем успевал сказать хоть слово.
Не-нейри не вешали на него ярлыков из-за внешности. За одно только это Гиль сразу воспитал к ним симпатию.
Сигиль полностью обернулся к отражающей поверхности стены, глядя в это импровизированное зеркало, тыльной стороной кисти вытер с лица кровь. Не очень помогло. Из разбитой брови её умудрилось натечь немало. Немного подумав, он стянул повязку с руки, намотал на палец; лизнув ткань, принялся оттирать синие разводы с лица. О том, чтобы умыться, речи не шло — на колонии воду на такое когда попало не расходовали.
Закончив с этим, Сигиль прижал ранку этой самой повязкой и, устало запрокинув голову, уставился в потолок. Тихо булькало что-то в ржавых трубах, и холодные капли конденсата то и дело падали на пол, издавая тот самый раздражающий звук периодичного, бесконечного тиканья воображаемых часов. Будто простуженный солонианин, будто старая, испускающая дух хорга, с хрипом дышала вентиляция, то и дело будто мокро кашляя. Сигиль слышал, как за тонкой пластиной металла, которую здесь называли стеной, рыча что-то во сне, дрыхнет Аргер.
Сигги коснулся своего носа, неприязненно поморщился. Он всё ещё был чуточку опухшим и болел.
«Если не заживёт до утра, только попробуй рассказать Фэйн.» — пригрозил Гер. Гиль, в общем-то, и не собирался.
Что ж, теперь есть почти честное оправдание. Умудрился об потолок кровати разбить бровь? Расквасить нос-то ещё проще.
Плохо. Плохо быть единственным, наверное, нейри в галактике, неспособным ускорять свою регенерацию. В чём тогда вообще смысл быть нейри? Хм. Зато больше поводов им не быть.
Не имеешь практически никаких преимуществ нейри, зато имеешь их недостатки. Не имеешь преимуществ энергиков, зато и их слабости наличествуют тоже. Ни то, ни сё, а хуже обоих. Хах. Да как жив-то до сих пор.
Сигиль поморщился, подтянул к себе ноги, обхватил плечи руками. А ещё плохо мёрзнуть там, где всем нейри обычно даже жарко.
Чип ещё ощущался под кожей, будто растягивал плоть и чуть-чуть болел. К этому чувству предстояло привыкнуть, пока тело не смирится с неисторгаемостью инородного объекта. Но сильнее сейчас беспокоило другое непривычное чувство.
Даже ненавидя колонию, Сигиль всегда знал, что в случае чего сможет сюда вернуться. Даже если всё будет совсем плохо, в этом огромном мире он не заблудится — маяк, отвратительный, но путеводный маяк у него останется. С завтрашнего утра предстояло стереть этот маяк из памяти. А куда дальше?... Куда дальше, что дальше — Гиль просто не представлял.
Смешанное ощущение. Предчувствие близкого освобождения, облегчения — и вместе с тем некая потерянность, непонимание, что делать с этой свободой. Но, в конце концов, имея, разобраться, что с этим делать, всегда успеешь. Это лучше, чем знать, что делать, но не иметь.
Гиль вновь посмотрел на своё плечо, потёр место вживления чипа костяшками пальцев. Подумать только, эта крохотная штучка открывает двери в десятки миров. Разных, красочных, неизведанных. Совсем непохожих на мёртвый космос. Ключик ко всем дверям, ко всем путям...
Ещё немного. Ещё несколько часов — и порт станции снова начнёт работать. И можно будет улететь. В особо удачном случае — без прощаний с Фэйн и Аргером. Особенно с Аргером.
— Дядя Сигги, что-то случилось?
Она возникла в проходе так тихо и незаметно, что Сигиль понятия не имел, как долго уже она там. Лавира... Маленькая, наряженная куколка. В её глазах ещё теплились живые огоньки, но они всё гасли. С каждым своим прилётом Гиль замечал всё больше пустоты в тёмно-синих, почти чёрных провалах её зрачков.
— Дядя Сигги?.. — она неуверенно мяла подол своего платья. Грязно-белого, заштопанного где только можно.
— Всё в порядке, Лави. — фыркнул Сигиль. — Иди спи.
Но вместо того, чтобы скрыться с глаз долой, девчонка прошла в комнату и присела напротив Гиля.
— У вас... что-то... — тихонько сказала она, потянув свои тонкие пальчики к лицу нейрийца.
— Знаю, — огрызнулся Сигиль, перехватив её руку. — Иди спать. Фэйн будет злиться, если увидит, что ты не в кровати.
Она опять не слушается, садится рядышком, привалившись тоже спиной к стене, изучающе сканирует Гиля взглядом. Он вдруг дёргается, опомнившись, плавно и будто невзначай закрывает ладонью чипированное плечо. Это не могло помочь, — закрывать надо чем-то неорганическим, — но придавало какое-то ощущение большего спокойствия. Совсем чуть-чуть. Сигиль занервничал, но виду не подал.
— Что у вас с лицом? — серьёзно сведя брови, спросила девчонка.
«Какое тебе вообще дело?»
— Просто неудачно с кровати упал.
Но она опять проигнорировала слова.
— Это Аргер сделал, да?
Сигиль раздражённо поджал бледные губы, но ничего не ответил. Только сверкнул на племянницу белыми глазами.
— Значит, Аргер. — констатировала она, отвернувшись, уставившись в стену напротив.
Они сидели так, храня тишину, минут пять или даже десять. Не встречаясь взглядами, не шевелясь, и каждый молчал о чём-то своём. Гиль терпеливо ждал, пока самозванка уберётся с глаз долой.
— Он это из-за того, что вы хотите уйти? — наконец, нарушила тишину Вири.
Сигиль уставился на неё ошалело, едва удержавшись от того, чтобы не разинуть рот.
— Я... я взяла ваш терминал... пока вы спали... — запинаясь, призналась девочка и вытянула из-за пазухи чёрный браслет упомянутого устройства. — Я не хотела красть! Я бы вернула! — испуганно чуть вскрикнула она, закрыв голову руками — ожидая, что Сигиль сейчас захочет ударить её, как делали в такие моменты Фэйн, мама и Аргер, как делали все взрослые со всеми детьми колонии.
Но Сигиль не ударил. Даже не пошевелился. Только осторожно вынул свой терминал из её руки, перевёл взгляд на полку-углубление в коечной нише, то самое место, куда сей девайс он положил перед сном. И умудрилась же она так стащить, что не заметил...
— Зачем тогда? — тихо спросил он, застёгивая браслет на руке.
— Мне было интересно, — виновато потупив глазки, пояснила Лавира. — Вы с Гером никогда не хотите рассказывать о... том, что за приделами колонии. А мне же... интересно...
— А ты знаешь, что читать чужие письма, особенно личного характера — это очень-очень плохо? — раздражённо клацнул зубами Сигиль. Сразу было ясно, откуда Вири прознала про его планы на ближайшее будущее.
— Знаю... Но я случайно открыла... и... мне просто...
— Да понял я, понял, «интересно было».
Девчушка робко кивнула. Снова долгая, неловкая пауза.
— А кто она, эта Сатия? — вдруг спросила Вири, уставившись на Сигиля своими огромными глазищами. — Какой она расы?
— Саахшветка. — фыркнул Гиль. Разговаривать с этой куклой о своём единственном друге, а тем более о переписке, о которой знать никто был не должен — этого ему совсем не хотелось.
— Это такие... зелёные? — Лавира серьёзно задумалась, пытаясь припомнить, кто же такие саахшветы.
— Нет. Серые.
— У них ещё хвосты и ноги как руки? — вдруг просияла девочка.
— Да.
— Они невкусные... — наивно выдала вдруг Вири, и мигом съёжилась под испепеляющим взглядом дяди, снова машинально прикрыв голову, поняв, что сказала что-то совсем неправильное.
Снова затяжная тяжёлая пауза. И снова её нарушает Лави.
— Ты из-за неё уходишь? — девочка сама не знала, почему вдруг перешла на «ты».
— Нет. — покачал головой Сигиль. Лавира любопытно сверлила его взглядом, ожидая пояснений, но он ничего больше не собирался говорить.
— Я удивлена, что Аргер так... с твоим лицом...
— Ты думаешь, он из-за этого? — удивлённо поднял брови Гиль и растянул на всё лицо нервную улыбку. — Да если он узнает, я так просто не отделаюсь! Ты же знаешь закон!
Она смотрела на дядю долго и внимательно, ловя движение каждой мышцы на его лице, каждую искорку испуга в его странных глазах. Долго, перед тем, как сказать фразу, которой Сигиля поразила:
— Закон не прав.
Теперь настала очередь Сигиля внимательно смотреть на племянницу. Та кукольность, фальшивость, нейрийская глупость и слепость, которая чудилась ему в этой девочке, вдруг развеялась если не полностью, то хотя бы частично. А Вири продолжала сыпать уточняющими вопросами:
— Ты думаешь, что Гер убьёт тебя?
— Ещё как. — кивнул Сигиль.
— Но это ведь твой выбор. Ты имеешь на это право, нет?
— Нет. Он преданный служитель старого порядка, им руководит слепая вера. Я имею выбор только до тех пор, пока этот самый выбор угоден колонии. Я — охотник, я слуга. Предательство, — бросить свою родину ради смутных благостей открытого мира, — вот что Аргер увидит в моём поступке.
— Ты даже не попробовал! Может быть, он поймёт? Ты ведь его брат!
— Не поймёт, Лави. Он никогда не понимал и не принимал моих выборов. И мой нос сейчас — свидетель того, что...
Договорить Сигиль не успел. Шорох где-то в коридоре прервал его слова. Фэйн появляется в проходе комнаты, хмуро сводит брови. Лавиру ждёт ругань утром, а пока она отправлена в кровать.
— Что это с тобой? — Фэйн, вместо того, чтобы просто уйти, подходит к поднявшемуся с пола брату, убирает прядь длинных волос с его лица.
— Неудачно с койки упал. — усмехается Гиль, отворачиваясь и делая шаг назад, прочь от девушки.
Фэйн недоверчиво окидывает его взглядом, и Сигиль замечает, как она едва заметно вдруг вздрагивает, как на секунду удивлённо расширяются её глаза, когда в фокусе зрения оказывается его плечо.
— С-спокойной ночи, — дрогнувшим голосом, почти шёпотом произносит она, пятясь и неровной походкой покидая комнату брата.
Вот тут-то Гиль понял, что всё пропало...

Фэйн нужно было всего лишь зайти в соседнюю комнату, чтобы разбудить Аргера. Но она этого не сделала. Она на подгибающихся ногах ушла в свою. Сигиль не стал гадать, почему — чуть подождав, просто схватил свою куртку, ботинки и, крадучись, ускользнул из жилого крыла в техническое, засев там в одной из кладовок. Хах, если бы он знал, что когда-то такая же кладовка двумя уровнями ниже послужила укрытием для другого Шакса, нарушившего порядки этого замкнутого мира странных правил.
До «утра» оставалось всего каких-то три часа, а потом питание снова включат на полное обеспечение, шлюзы и межотсековые двери вновь заработают, и он сможет пробраться на свой корабль и смыться.
Каких-то жалких три часа — это ведь совсем немного.
Правда, так казалось первые минут тридцать. После этого вдруг обнаружилось, что время течёт намного, намного медленнее, чем хочется. Время — оно штука вообще странная и издевательская. То бежит так, что понять не можешь, куда девается, то тянется, как латекс, и каждая минута превращается в вечность. И никогда оно не работает на тебя...
Все эти три часа Сигиль сидел, как на иголках. Ему всё время чудились шаги там, за дверью, какие-то голоса. Он боялся пошевелиться и едва-едва дышал. И успокаивал себя лишь одной мыслью: скоро всё это закончится.
Там, на тёплом, живом шаре планеты его ждёт новая жизнь, ждёт Сатия, ждёт та невероятная куча вещей, которые он мечтал увидеть столько лет. Сигиль представлял, как будет гулять за руку со своей подругой в каком-нибудь парке с большими деревьями, сидеть на берегу какого-нибудь озера, и много говорить. Говорить правду и только правду — больше не нужно будет притворяться. Думал, что скажет саахшветке, как скажет, представлял себе возможные её реакции. Одна беда: он почти не помнил, как Сати выглядит в живую. То есть, внешность-то помнил, но этого разве достаточно? Её мимику, её голос и движения Гиль уже с трудом представлял. Давненько не виделись...
За фантазиями время прошло быстрее. Когда, наконец, щель между дверью и проёмом озарилась светом, включение которого означало начало нового дня, Сигиль внимательно прислушался, нет ли кого в коридоре, и, выскользнув из кладовки, помчался самыми безлюдными путями к «портовому» крылу. И очень надеялся, что никто не додумался заблокировать шлюзы...
Сигиль думал, что его уже ищут, но это было не так. Те трое жалких колонистов, которых он встретил на пути, появления которых в зоне видимости очень испугался, ничуть не обратили на него внимания, даже слишком, будто члены верховодящей семьи каждый день носились по коридорам, нервно оглядываясь.
Или они всего лишь сделали вид?...
В общем, до точки назначения Сигиль добрался, к своему удивлению, абсолютно без происшествий. Дойдя до предшлюзового коридора, он даже подумал, что похоже, Фэйн почему-то никому не сказала, или посчитала, может, что ей почудилось. Потом поразмысли и пришёл к выводу, что, может быть, он поспешил с выводами, и ничего такого за замечание одного лишь инородного тела в плече с ним не сделают. Может, они и не подумают, что это чип! В конце-концов, энергозрение даст лишь увидеть чёрную точку под кожей, не конкретный объект и уж точно не его свойства. Может, Фэйн даже не этого испугалась, а догадалась, что это Аргер братцу нос расквасил, и сейчас выносит ему мозги руганью.
Ха-ха. Совсем распараноился, ну и ну.
Делая шаг сквозь дверь предшлюзового коридора, Сигиль абсолютно расслабился, успокаивающе закрыв глаза, глупо подумав, что все возможные опасности, даже если они и были, уже пройдены.
Зря, зря.
Дверь за спиной издала короткий низкий писк и подмигнула красной лампочкой, оповещая о включении блокировки. А там, перед шлюзом, стояли они. Семеро колонистов, три пребывавших сейчас дома охотника, Аргер и Фэйн. Сигиль попятился назад, встретив спиной холодный металл двери, вжался в неё, как во что-то, что могло его спасти. Каких-то восемь метров отделяло его от компании «судей» и дразняще открытой двери шлюза...
Он прятался, а они и не пытались его искать. Засели здесь, в засаде, зная, куда он придёт. Ну почему, почему он это не предусмотрел?! Это же очевидно!
Они не двигались, не подходили, терпеливо ожидая, пока жертва сама сунет лапу в капкан. Им некуда было торопиться. Они все знали, что сейчас будет, и что это неизбежно. И ради этого были готовы ждать ещё очень долго.
Так, без паники. Сигиль мотнул головой, отстранился от двери. Пути назад уже нет, а они не держат оружия на изготовку — сначала будут говорить.
Сигиль стал подходить. Медленно, на трясущихся ногах, опасаясь делать каждый шаг — будто они вот-вот достанут пистолеты и расстреляют его. Но они не делали этого. Они ждали.
Шлюз открыт. Если попасть на корабль — одна кнопка, и двери захлопнутся, и даже если «судьи» имеют какой-то способ пробить их, времени хватит, чтобы отстыковаться и смыться. Есть надежда, что они на такой случай не посадили никого за внешние пушки, и отлетающий корабль некому будет расстрелять...
Шаг-шаг-шаг. Шаги были мелкие и медленные, а расстояние уже в каких-то два метра. Пора.
Сделав ещё один шаг, Сигиль вдруг рванул, что было сил и скорости (а скорости, надо признать, у него было немало), прямо в ряд собравшихся, отпихнув одного из перекрывающих вход локтем. Ещё бы шаг, ещё бы один шаг, стукнуть по панели справа отточенным движением — и время выиграно.
Но подножка под ноги от второго перекрывающего, сильные руки, хватающие за плечи, сильный рывок назад, из-за которого не удалось устоять на ногах. Сигиля швырнули на пол, позвоночник ответил на плохое приземление острой болью. Сомкнулся в круг ряд самопровозглашённых судей. Фэйн присела перед братом, глаза её были опухшими от слёз.
— Я слышала, о чём вы с Вири говорили. Надеялась, что это не то, что я подумала... но потом... твоё плечо...
Она запиналась, а Гиль теперь просто хотел, чтоб они побыстрее приступили к озвучиванию приговора. Или сразу к его исполнению. Они ведь наверняка всё уже решили.
— Как ты мог, Сигги?! — вопрошает Фэйн и резко вдруг бросается обнять брата. Но он перехватывает её руки и пинает нейрийку в живот. Она падает назад, на спину, испуганно открыв глаза, и вдруг начинает рыдать в голос, закрывает лицо руками. Аргер поднимает её за плечи, помогает встать, а Сигилю прилетает по лопаткам чьим-то башмаком. Один из мужчин отводит Фэйн в сторону, оставленный им промежуток смыкается.
Двое заставляют Гиля подняться, да он и сам не прочь. Он вырывается из их рук, встаёт, гордо выпрямившись, в центре живого круга. Из общей линии выходит Аргер, и теперь они здесь, в кольце, вдвоём, смотрят друг другу в глаза, как внезапно встретившиеся охотник и дикий хищник.
Гер почти на полторы головы выше и намного массивнее брата. У него на правой руке перчатка с выпуклыми железными щитками на костяшках, а в левой — широкий, остро заточенный нож. Сигиль безоружен, но будь у него хоть что-то, это всё равно не спасло бы.
— Думаю, тебе не надо пояснять, зачем мы здесь собрались? — усмехается Аргер, делая шаг вперёд, начиная смертельный танец.
— Нет. — коротко, абсолютно в своём стиле отвечает Гиль, делая шаг назад.
Аргер делает выпад, бьёт рукой Сигиля в голову, но парень уворачивается, уходя вниз. Однако нет смысла уклоняться, потому что это не бой. Это казнь. Чей-то пинок выбивает правую ногу, Гиль падает, и руки живого ограждения заботливо подхватывают его. Он дёргается, чтобы вырваться, но два нейрийца держат крепко.
Первый удар — всегда для Сигиля самый страшный и самый больной. Он пришёлся под рёбра, так, что нейрийца всего скрючило, он повис всем своим весом на удерживающих, но даже тогда они не отпустили. Парень открыл рот, истерично хватая воздух, согнувшись. Фэйн отвернулась, закрыв лицо руками, и тихонько завыла, осев на пол.
Второй удар пришёлся по левому уху. Аргер даже не старался, ударил не то что вполсилы — в четверть. Но для хрупкого Сигиля этого было достаточно, чтобы всю голову прострелило тупой болью и пищащим звоном, и чтобы потом последний сменился глухотой слева и дезориентацией.
Зато ноги нащупали почву. Гиль выпрямился, попытавшись вырваться из рук «ограждающих». В этот раз они не стали удерживать. Перед глазами всё завертелось и поплыло. Он едва стоял и всё ещё не мог отдышаться, но, как бы не подгибались ноги, падать не собирался.
Тёмный, искривлённый предавшим зрением силуэт Аргера Сигиль всё равно распознал, даже увидел идущую атаку, но увернуться больше не попытался. Удар перчаткой справа по нижним рёбрам, эфесом ножа в щёку, по самым зубам. Щёку, видимо, пробивает насквозь, зубы, кажется, тоже не устояли, рот наполняется кровью. С разворота в живот, и вот тут ноги уже не держат. Сзади снова подхватывают, поднимают повыше, растянув за руки, и кто-то вместо Аргера вышагивает вперёд, с чем-то длинным и серым, кажется, какой-то трубой в руках, бьёт с размаху и то ли ломает, то ли просто выбивает плечо из сустава. Второй удар приходится по ноге, и, кажется, раздробляет лодыжку.
Удерживающие отпускают, бросают на землю, и удары трубы обрушиваются ещё и на спину, по почкам, потом на левое бедро.
В мозгах звенит, перед глазами то мутно, то ясно, и всё время то с одного края, то с другого возникают тёмные пятна. В ушах не прекращается невыносимый, пульсирующий гул, и виски распирает, будто голова готова разорваться на части. Дышать тяжело, больно, и удары сердца раздаются где-то в горле. Сигиль кашляет, от чего рёбра ещё сильнее простреливает, выплёвывает тёмный сгусток — синюю кровь вперемешку с какими-то комочками и, кажется, осколками зубов. Во рту полная каша, и Гиль боится даже шевелить языком, чтобы пощупать, какова ситуация там. А ещё он вдруг замечает, что удары довольно давно прекратили сыпаться.
Гул в ушах спадает, и сквозь него пробивается голос Аргера:
— ...еня...ишишь?
Небольшая пауза. Пинок по рёбрам.
— Ты меня слышишь, ничтожество? — Аргер сидит на корточках, нависая, закрывая собой тусклую лампу.
— C-сшу... — вместе в очередной порцией крови выплёвывает Сигиль. — Ещь к-к с-слшу, мудк...
— Отлично. — усмехается Гер, и, поднявшись, наступает ногой брату на лопатки, наклонившись, наматывает на руку волосы Сигиля, тянет за них вверх, заставляя брата задрать голову, выгнув шею. — Я не буду убивать тебя только потому, что ты рождён моим братом, вопреки закону Тхэмгафа. Позволю уйти. Но...
Нож в руке Гера даёт яркий отблеск. Треск, треск, треск — и голова падает обратно на пол, больно ударяясь горящим лбом о ледяной металл. Прямо перед лицом приземляется большой ком белоснежных волос. Нога со спины исчезает, и теперь снова можно дышать.
— Но отныне ты больше мне не брат. Не Шакс. — провозглашает Аргер. — Ты ступил на чужую сторону, тем самым отвернув от себя Тхэмгафа и его народ. Убирайся и не смей возвращаться. Ты и не нейри больше.
Сигиль упирается здоровой рукой в пол, кое-как садится. Остальные судьи давно стоят вдалеке, у разблокированной двери. Аргер идёт в их сторону, его широкая спина маячит перед мутноватым взглядом, как флаг.
— Б-больно-то хтелось... — шипит Сигиль вслед брату. Гер останавливается. — Больно х-хтелось мне бть н-нейри. И Тх-хэмгаф... «набльдатьль»... да 'му срать на вас, давно... И п-риятно вам считать-ть себь-а пар-разитами в чьём-то ж-жлудке? В-вы отб-бросы. Сл-лепые и отвратительные... т-такраканы...
Удар. Пинок, с размаху, пяткой тяжёлого сапога в челюсть, которой, кажется, этого хватило, чтобы выйти из суставов. Перед очередным этапом валяния по полу Сигиль успевает удивиться, как этот удар не свернул ему шею. Но долго валяться не позволяют. Аргер хватает за ворот и так, волоча по полу, тащит на борт корабля, добродушно усаживает в кресло пилота.
— У тебя есть тринадцать минут, чтобы убраться из зоны видимости, паршивец. — схватив за остатки волос и глядя глаза в глаза, рычит он. — Иначе я отдам приказ превратить твою посудину в решето.
Аргер отстраняется, поворачивается было на выход, но потом вдруг делает шаг назад.
— А вот тебе прощальный подарочек, — шипит он, растянув ухмылку на всё лицо, и вонзает нож в живот Сигиля. Тот резко вдыхает, с беззвучным воплем, хватая брата за руку. Аргер улыбается, как маньяк, и проворачивает клинок в ране, заставляя Гиля закричать уже по-настоящему. Это его удовлетворяет, и, выдернув нож, Аргер уходит, Сигиль за пронзительным ультразвуком в своей голове слышит, как за старшим съезжается дверь и закрывается шлюз.
Для того, чтобы справиться с болью, сковавшей всё тело, Сигилю потребовалась примерно половина всего выданного времени. Потом, кое-как растормошив себя, он активировал панель управления и трясущимися пальцами стал жать на кнопки. Голограмма панели расплывалась перед глазами морем огней, но, благо, даже такой картинки было достаточно — Сигиль знал её наизусть.
Сейчас, сейчас... последний маршрут, автопилот... принять пункт назначения... аптечка... нужна аптечка... где она, куда положил её в последний раз... заводи двигатель, рухлядь, заводи... больно...
Больно...
БОЛЬНО.
И холодно...
Раньше, чем корабль покинул зону досягаемости пушек, тело Сигиля безжизненно обмякло в пилотском кресле. Вслед удаляющемуся судну с колонии «Сантархад» улетело два выстрела. Но канонир сегодня был пьян.


It doesn't matter what you've heard,
Impossible is not a word,
It's just a reason for someone not to try.©
 Анкета
Призрак Дата: Пятница, 10-Июн-2016, 14:34:50 | Сообщение # 505    

Клан Белого Лотоса
Синий Лед

Постов: 24348
Репутация: 968
Вес голоса: 9
...393е сутки, Фельгейзе.
Часть I


От полицейского участка Элиот сразу отправился в ближайший банк. Даже после неприятной ситуации на Корвисе Эл не ожидал каких-либо проблем с переносом денег на электронный носитель здесь, в развитом и современном Третьем городе, и оказался прав. Банковский служащий быстро, четко, сделал то, что от него потребовал клиент, не обратив совершенно никакого внимания на шрам последнего в "проблемном" месте. Элиот коротким кивком поблагодарил клерка, после чего перевел свою учетную запись на новый номер, а номер старой попросил у сотрудника банка ото всех счетов "отвязать". Удобно — пользоваться терминалом и, в частности, производить оплату одним касанием, не вводя пароль, верно? Многие индивиды этим грешат, оставляя возможность всяким криминальным элементам воровать у них вместе с терминалом еще и деньги со счетов. Элиот, в отличие от большинства, так как раз не поступал, хотя со стороны могло показаться обратное: пароль киборг сообщал устройству через нейрошунт. Совсем несложно и очень быстро, занимает не более секунды, а безопасность обеспечивает. Или только относительную безопасность...? Для исключения этого "или" плохо разбирающийся в информационных технологиях Эл решил перестраховаться, чтобы укравший его терминал индивид совершенно точно никак не смог дорваться до семейного счета Ривзов. Не единственного, конечно, а лишь одного из нескольких, "расходного" счета, привязанного к основным учеткам семейства и предназначенного для ежедневных трат. Пусть для состояния Ривзов его потеря была бы невелика, но все-таки, по объективной оценке, там лежали большие деньги, и не было никакого желания дарить их ушлому прохвосту-кинолюбителю. Хватит с него терминала.
Для того, чтобы "привязать" новую учетку ко старым счетам, Элу пришлось пройти дополнительную процедуру идентификация личности, но это не заняло много времени. Все остальное, впрочем, тоже: на промежуток времени от "Добрый день, у меня заблокирована учетка, ..." до "... все готово, ждем Вас снова" ушло около часа.
Следующее дело — потратить деньги, выведенные на электронный носитель, на новый личный терминал. На этот раз Элиот не стал хватать что попало, а какое-то время покопался в последних моделях, по итогам поисков выбрав себе не менее пижонский, чем прошлый, хотя внешне совершенно другой, терминал. Теперь вместо массивного устройства из коричневого стекла на левом запястье Эла красовалась тонкая металлическая цепочка, составленная из полусантиметровых овальных звеньев, с телом терминала настолько маленьким, что весь девайс больше походил на браслет-украшение, чем на личный терминал.
На покупке нового терминала обязательные дела закончились, а желаемые только начинались. Впрочем, между этими двумя стадиями Эл позволил себе короткую передышку на лавочке одного из городских парков, в компании нескольких купленных по пути бутербродов.
В парке, облюбованном Элиотом, сегодня шумно и людно. Хорошая погода, середина дня, и из ближайшего района сюда выбрались все, кто только мог, чтобы отдохнуть от городской сковородки. День выдался не просто теплым, а жарким, даже по меркам Фельгейзе: Фальтис расстарался, а облаков, чтобы ему помешать, как не было с утра, так и нет, несмотря на то, что Третьему городу было уже положено начать сезон дождей. Впрочем, сезон дождей вовсе не означает постоянное поливание воды сверху и вечно затянутое тучами небо. И Элиота это полностью утраивало. По его мнению, климат здесь вообще замечательный: всегда тепло, даже ночью, а если дует ветер, то не сильный и не холодный. Воздух немного тяжеловатый из-за повышенной влажности, всегда повышенной, но это ничего. К этому быстро привыкаешь и перестаешь замечать. Еще здесь много зелени, даже в городской черте, и не насаженной правительством, а настоящей, местной, уникальной и разнообразной. Наверное, дикий Фельгейзе удивительно красивый, если даже городской растительности можно удивиться. Чего определенно не хватает на Марсе — так это лесов… березок…? Хотя здесь березок совершенно точно нет. Слишком жарко, не выживут, разве что в теплицах-холодницах, но это уже не так интересно.
Что там говорил Ник по поводу тропического леса, радужных деревьев и мимикрирующих бабочек…?
Все лавочки в тени были уже кем-то заняты, но даже если бы и нет, то Эл все равно выбрал бы именно то место, где он сидит сейчас, на солнышке. Его черную макушку ощутимо припекает. Эл поднимает руку, проводит ладонью вдоль своих волос, чувствует исходящий от них жар. Рукам, коленям тоже достается хорошая доля обогрева, но все-таки меньшая.
«Интересно, а солнечный удар у меня может случиться?» — Элиот поднимает голову вверх, смотря на голубое-голубое, кристально чистое небо, морщит нос, щуря левый глаз, и широко улыбается. То ли рефлекторная, то ли просто привычная реакция, в любом случае, совершенно бесполезная: при ярком освещении зрачки Эла способны закрываться до состояния едва ли не точки, минимизируя зрительные помехи и неприятные ощущения из-за переизбытка света. Элиот своей «излишней» реакции не замечает, продолжает смотреть вверх, по-прежнему щуря один глаз со стороны сияющего Фальтиса. Настроение у киборга такое же солнечное, как и все вокруг, легкое и радостное — такое, какое раньше ему было привычно, но совершенно не балующее его последние двадцать суток и, естественно, предшествующие им два месяца в криокамере.
— Дядя-дядя, осторожно! — вопит мальчишка-тельсор, но Элиот, хотя и смотрит на небо, видит не только небо. Летящий ему в лицо диск киборг перехватывает на расстоянии сантиметров в двадцать от своего носа.
— Ух… Фух, — мальчик подбегает к нему, всклокоченный, тяжело дышащий, подобравший крылья. У него забавно торчит перо над клювом, а янтарные глаза сияют восторгом. — Круто Вы его! А я думал, что еще чуть-чуть, и…
— Хочешь, покидаемся? — предлагает Элиот.
Тельсор несколько раз возбужденно дергает хвостиком, но все-таки отказывается.
— Нет, меня мама ругать будет. Мне нельзя общаться с незнакомыми индивидами, — тельсор боязливо оглядывается и видит, что его мать действительно недовольна.
— Мы с тобой уже пообщались, — замечает Элиот с легкой улыбкой на губах.
— Точно, — хихикает тельсор. — Ну все равно, пока.
— Ага. Удачи, — Эл отдает тельсору диск. Тот, немного поколебавшись, берет игрушку клювом (совсем как маленький!), пушит перья и радостно бежит продолжать игру.
Элиот закладывает руки за голову, отклоняется назад и снова наслаждается небесно-голубыми видами. Очень здорово иногда посидеть вот так, ни о чем не думая, просто смотря на красивое, впитывая в себя тепло и солнечный свет разве что только не буквально. Шум от других индивидов сейчас не только не мешает, но, напротив, создает атмосферу летнего праздника, полную жизни. Детский гвалт, смех, переговоры и одна вялая ссора на заднем плане. Это людное место Элиот не променял бы сейчас ни на один тихий уголок. Не только «сейчас», впрочем: черноволосый в принципе не чувствовал дискомфорта, окруженный хоть знакомыми, хоть незнакомыми ему индивидами. Желание побыть одному не было для него характерно и приходило только тогда, когда он действительно был не в порядке.
Теперь Фальтис, кроме макушки, особенно старательно греет нос и лоб Эла. До скорой встречи, голубое небо! — киборг закрывает глаза, чтобы полностью погрузиться в тепловой поток единственного светила Фельгейзе. Веки для него не просвечивают красным, а остаются черными: полная заслонка от мира. Остаются слух и осязание; только сейчас проявляется обоняние. Эл замечает, как густо, по-летнему пряно пахнет нагретая на солнце трава. У черноволосого нет никаких ассоциаций с этим запахом ни из детства, ни из взрослой жизни, он пробует его как будто впервые, и эта сочная, травяная тяжесть ему определенно нравится. Если внять запаху, то можно заметить, что он вовсе не такой равномерный и монотонный, как могло показаться вначале: в основной травяной массе встречаются струны эфира с листьев деревьев, сладкие капли цветов и несколько мазков прелой, усыхающей, превращающейся в землю пожухлой листвы. Немного непонятной горечи, и при перемене направления ветра проскальзывает что-то, похожее на хвойную кислинку, хотя ничего похожего на хвою Эл глазами не заметил. Ни один из этих запахов киборг не может назвать по имени, он не знаком с флорой Фельгейзе, но отнести запахи на группы, к которым они могут принадлежать, он может исходя из общего опыта.
Система не против умеренного перегрева, хотя сам Элиот с какого-то момента был бы не прочь раздеться. Жар из приятного начинал становиться неприятным, и в этой метаморфозе не последнюю роль играют плотно сидящие, не то чтобы летние брюки. Волшебство момента понемногу уходит. Эл открывает глаза, снова встретившись взглядом с небесной лазурью, кладет руки на спинку скамейки, закидывает ногу на ногу. Уходить со света в тень все еще не хочется, но наслаждаться Фальтисом так, как раньше, уже не получается. Больше, чем раздеться, теперь хочется окунуться в воду прямо в одежде, и, если бы в парке был пруд, то Эл бы серьезно задумался о том, как бы ему нарушить запрет на купание, который практически наверняка бы к пруду прилагался.
Фальтис на минуту закрывает непонятно откуда взявшееся белое облачко. Колючие иголки жара сразу превращаются в пелену нежного, молочного тепла. Элиот замечает, что на небе появились еще несколько облачков, но они пока далеко. Киборг заглядывает в прогноз погоды и видит, что во вторую половину дня в Третьем городе обещают ливни.
Уже вторая половина дня, но пока что единственный намек на ливни — это несколько перьев облаков на небе. Белое на голубом, сливки на жимолости, пух на воде.
Нега ушла, и хочется что-нибудь сделать. Элиот заглядывает в почту, где его ждут несколько писем, которые он пока не удосужился прочитать. Из относительно ценных — два коротких, вчерашних, «Позвони, как будет время» от Лотты, «Когда будешь?» от мамы и позавчерашнее, длинное, от Азри. Лотте Эл не отвечает, действительно, лучше позвонит, как время выпадет (и хорошо бы дома, а не в общественном месте), маме пишет несколько строк, ну а с Азри, как обычно, несколькими строками не рассчитаешься.
«С туристическими советами я, очевидно, опоздал», — на этот раз Элиот полностью прочитал письмо прежде, чем начал на него отвечать. — «Но даже если бы нет, то я не знаю, что тебе можно посоветовать. Я не имею ни малейшего понятия о том, как ты предпочитаешь развлекаться. Вот ты в свободный вечер скорее пойдешь пить и к девочкам, или же останешься дома, в кресле-качалке, читать бумажную книгу? Вообще, в принципе, ты на улице гулять любишь или нет, или твое — это скорее помещения? Насколько активный обычно твой отдых? Например, если бы я тебе сказал, что на Стоне при космопорте есть несколько аттракционов, где даже не спортсмен может попробовать некоторые исконно-расовые виды спорта, вроде прыжков с трамплина на лыжах от людей, ты бы туда пошел, или тебя бы это не заинтересовало? О, не бойся, для начинающих там не надо с разлету приземляться на склон, их ловит антигравитационная подушка : )» — последнее — реверанс в ответ на обещание «мягких покатушек» на истребителе от Азри.
Настроение у Элиота все еще замечательное, и если его что-то и может испортить, то точно не вопрос о девушках. Но Эл берет короткую паузу, просто чтобы подобрать слова. Разнеженным на жаре думается немного заторможенно.
«Вот-вот, я снова вижу в тебе зануду. Относись к жизни проще, Аз! Жилье, имущество, работа? Я, будучи рабом, и, естественно, не обремененный никакими материальными благами, очень даже мог заинтересовать и интересовал некоторых девушек. Ты же про свое материальное положение можешь мне не врать, поскольку уж я-то прекрасно знаю, СКОЛЬКО стоят кибернетические конечности, и могу себе представить, как дорого иметь и содержать собственный истребитель. Тот, кто может себе такое позволить, может позволить и использовать слово «богат» применительно к себе. И еще один небольшой совет: никогда не позволяй прошлому испортить свое настоящее. Оно, конечно, ставит капканы, но ты их обходи. И даже если когда-то ты свалился в яму, то это не повод навсегда закрывать всю территорию. Пробуй снова, только ходи другими дорожками», — про погибшую девушку Азри Эл ничего уточнять не стал, поскольку в данный момент эта история не вызывала у него особенного любопытства. Входные данные есть, итог известен, а для восстановления промежуточных стадий не то настроение. Слишком легкое и воздушное, — «Всегда можно найти, чем понравиться. У тебя, например, живые голубые глазки, а еще ты можешь прокатить девушку на своем истребителе. Только не говори, что девушкам-длай такое не нравится. Что касается меня, то «постоянной» девушки у меня нет, а слово «отношения» меня пугает одним своим звучаниям. Я люблю разнообразие : ) И, конечно, чтобы никто никого, как ты выразился, не «удерживал». Действительно, нужно ли это? Может быть, ты скажешь «фу-фу-фу», но я живу с отношениями-без-отношений. С кем-то рядом хочется быть дольше, с кем-то я пересекаюсь разово и практически случайно, и на данный момент меня это более чем устраивает. Не чувствую себя ни одиноким, ни скованным. Может быть, буду думать иначе, когда постарею : ) кстати, а тебе сколько лет? Еще скажу, что то, что ты знаешь о Камасутре, и, видимо, саму Камастуру, тоже непременно пойдет тебе впрок!»
Маленькое облачко ушло, Фальтис снова начинает жарить. Элиот все-таки перебирается в тенек под дерево, садится прямо на траву и там дописывает сообщение д’Хаворду.
«Я сам-то на Земле за всю жизнь был всего несколько раз, но в ближайшем будущем там еще побывать планирую. Прилетай на «Шквал»! О билетах не беспокойся. Я уже пригласил Дженнифер. Развлечемся как следует, а потом будет тебе экскурсия».
На комплемент своему дому и на скромную фразочку «я в гости напрашиваться не буду», в которой виделся намек как раз-таки на приглашение, Эл пока не ответил. Если до Марса Азри когда-нибудь доберется, то там видно будет.
И снова странный диалог о расовых различиях.
««Куча шерсти» обычно имеется у людей только на голове», — Эл одной половиной себя пытается быть в теме, второй витает далеко, в теплых облаках. На губах черноволосого легкая, немного отсутствующая улыбка, фразы он записывает медленно. — «А у вас на голове гребень. Мне кажется, что он мешает вам спать. А волосы — нет, они мягкие и их приятно трогать, насчет вашего гребня не уверен. «Из тела», повторюсь, обычно ничего не растет благодаря стараниям косметологов, а что растет — оно же это делает само по себе, как это может надоесть? Надоесть может мыть, расчесывать и подстригать волосы на голове, но для большинства людей это настолько в порядке вещей, что они не обращают на эти действия особого внимания. Если бы кого-то эти действия сильно напрягали, он бы удалил все волосы с головы, ходил лысым и радовался. Проблема решаема : ) Но у людей, как и у тех рас, у которых на голове в принципе могут расти волосы, их наличие, как правило, считается эстетичным. Что нельзя сказать о волосах на теле. А у вас на гребень каким-то образом обращают внимание? Он — украшение, или наоборот, чем он меньше, тем лучше?»
Чем-то разговор о гребне и волосах напомнил Элу недавнюю ситуацию, когда мальчик-илидорец вопрошал у него, почему у людей не два члена.
Может, в школах пора начать преподавать анатомию других рас?
«И как в итоге ты провел время на Централи?»
Отправить.
Так короткая по изначальным планам передышка на самом деле вылилась в часовую. Жалко уходить из парка, но Эл напоминает себе, что сегодня у него еще много прекрасного впереди. Киборг легко вскакивает на ноги, почти что взлетает, и такой же летящей походкой покидает парк, держа направление к полицейскому участку №13.

Для охранника на КПП Элиот ничего придумывать не стал, просто сказал, что ему надо попасть в учебные классы. Охранник проворчал «не положено», на что Эл пожал плечами, щелкнул ногтем по своему терминалу и сказал, что больше получаса ему точно не понадобится. Намек был понят, принят, Элиот оформлен как интересующийся обучением на полицейского и пущен внутрь с подробным рассказом, как пройти в учебные классы, и наставлением, что лучше бы никуда по пути не сворачивать. Сворачивать Эл и без наставлений никуда не собирался, ему действительно были нужны именно учебные классы.
Элиот когда-то сам проходил подобные курсы, и потому без труда нашел на доске расписаний ту группу будущих полицейских, которая стартовала позже прочих. Это была группа Б-12, и сейчас ей полагалось быть в кабинете 612, слушать криминалистику, а точнее, заканчивать ее слушать: занятия подходили к концу через пять минут, как и весь учебный день.
«Хорошо, что я не стал сидеть в парке дольше», — подумал про себя Элиот. — «Иначе я бы ее упустил».
Эл нашел кабинет 612 аккурат к самому концу занятий: когда киборг подошел к его двери, та распахнулась, и из кабинета гурьбой повалили курсанты, чем-то очень довольные, громко переговаривающиеся, и, возможно, строящие планы на совместный вечерний досуг. Эл отошел чуть в сторону, чтобы на него никто не налетел, и внимательно всматривался в лицо каждого выходящего из учебной комнаты. Микс рас, микс возрастов — совсем как у ребят, угораздивших залететь на базу, облюбованную Альтаиром. Вот только сероглазой девушки с длинными-длинными русыми волосами среди выходящих из кабинета 612 нет. По характеру Бидд Эл ожидал, что девушка будет в центре толпы, выйдет одной из первых с самыми заметными курсантами группы Б-12, но ее среди них не было, как не было и среди второй волны потока, и среди третьей, которую составили копающиеся дольше всех курсанты, никуда ни с кем не спешащие, выходящие из кабинета поодиночке, с некоторым временным отрывом друг от друга.
Все ребята вышли, но Бидди среди них не было. Или, может быть, все-таки не все…? Эл подошел к дверному проему, заглянул в кабинет. Нет, пусто.
«Вот и приехали», — черноволосый привалился плечом к дверному косяку, продолжая смотреть на пустые парты. Радостное настроение оплавилось и стекло вниз, легко и естественно, совсем как капля воска со свечки. — «Что мне делать дальше?»
Элиот не имел ни малейшего представления о том, чего ему ожидать от встречи с Бидд. Им было так здорово вместе на базе, они были нужны друг другу на Ганнете, но на Фельгейзе их дороги разошлись. Бидди была неравнодушна к нему — Эл видел это по ее реакции, по пульсу, когда он к ней прикасался; он сам умудрился привязаться к Уилан за те несколько дней, что они провели вместе, и вспоминал девушку на Марсе. Кроме секса и романтики, у них ничего друг к другу не было, не было дружбы и взаимных откровений, и обычно к подобным знакомствам Эл относился куда проще. Обычно, но не в этот раз. И все же эта взаимная связь не выдержала проверки расстоянием: Бидди, хотя и обещала написать, ничего не написала, а сам Эл, хотя и не обещал, но иногда порывался написать, и в итоге тоже ничего не написал. Казалось бы, все, все предельно ясно, Элиота и Бидди больше ничего не связывает.
Что ожидать от встречи с таким человеком, с которым «что-то было», где ключевое слово — было? Поцелуев, нового секса? Гневливого «я знать тебя не хочу!»? Равнодушного «А-аа, это ты», или даже «Кто ты, я тебя не помню?». Хотя нет, последнее — это слишком. Элиот, обладающий весьма яркими как внешними, так и внутренними качествами для запоминания, а также некоторой порцией самолюбования, был совершенно уверен, что уж его-то забыть никто не может.
Тепло, холод или равнодушие? Элиот этого не знал, да и не задумывался над этим вопросом. Он просто хотел увидеть Бидди, и ничего больше.
Воображение ярко, почти как вживую, нарисовало Элиоту Бидд, одетую в белое платье до колен, с собранными в густой пучок волосами, из которого выбились на лицо несколько прядок. Бидди повернулась вокруг своей оси на носочках, обернулась через плечо, нежно улыбнулась и подмигнула.
Элиот вздохнул. Видение растаяло, в учебной комнате на самом деле никого не было.
«Может, мне просто попробовать ей позвонить? Раз уж не удалось поймать лично?» — Эл поднял на уровень груди левую руку, согнутую в локте, активировал личный терминал и уже собрался найти контакт Бидди для видеовызова, как его кто-то тронул за плечо. Цап — левая рука Эла вместе с терминалом мгновенно оказалась на руке нарушителя личных границ. Больно киборг нарушителю не сделал, но нарушитель все равно ойкнул от неожиданности.
— Что? — Эл обернулся через плечо, на секунду встретился глазами с немного растрепанной девочкой-таними. Ее ушки были прижаты к голове, глаза со зрачками-клеверами широко распахнуты, пятна на теле окрашены в бело-сиреневые цвета. Ей и страшно, и интересно. Вот как. — Ну, извини.
Эл отпустил руку таними, и та тут же спешно отдернула свою ладошку, будто бы боялась нового захвата. На Фельгейзе киборгов не обязывают носить опознавательные знаки, и потому желающих потрогать здесь было намного больше, чем на любой классической, более строгой советской планете. Черноволосый был совсем не против, чтобы его трогали, но только не неожиданно, а то мало ли… все-таки система…
— Я… я просто хотела узнать, кого вы ищете. Может, п-помочь, — таними проговорила фразу очень быстро, но с несколькими запинками. Она нервничала, испугалась либо хватки киборга, либо его глаз, а вероятнее, и того, и другого вместе.
— Да! Да, было бы здорово! — Элиот оживился, широко улыбнулся, протянул девушке руку. С небольшим запозданием он признал ее: он ее сегодня уже видел, таними была студенткой группы Б-12, она выходила из кабинета одной из последних. — Элиот Ривз.
— Уна Рос, — таними аккуратно пожала край ладони Элиота, то ли от скромности и боязливости, то ли от того, что плохо знала этот человеческий жест. А может быть, здесь тоже виноваты сразу две причины.
— Вы студентка Б-12, правильно? — таними кивнула, Эл продолжил: — У вас в группе должна учиться одна человеческая девушка, ее зовут Бидд Уилан. Сегодня ее почему-то не было на занятиях, а я очень хотел бы с ней встретиться. Ты не знаешь, где она?
— Бидд Уилан? — Уна подняла глаза к потолку, тронула пальчиком край подбородка. — М-м. Уилан. Да, точно, Уилан, я ее знаю! Но ее не было не только сегодня. Она вообще приходила на занятия только первые несколько дней, а потом куда-то исчезла.
— Это как — исчезла? — удивился Элиот. Уилан четко обозначила, что служба в полиции — это ее давнее желание, шаги к которому обошлись ей очень дорого. То, что после этих слов Бидди сунула в полицию только кончик своего носа, через каких-то несколько дней фыркнула и отвернулась, у Элиота просто в голове не укладывалось. Его как будто вырубило, и альтернативные варианты, почему Бидд здесь нет, просто не приходили ему в голову.
— Я не знаю, — Уна пожала плечами. — Я с ней почти не общалась, но часто видела ее в компании с Коди и Лютией, они из другой группы, но зато живут с ней в одной комнате. Они могут знать больше. Занятия у них, вроде бы, на сегодня уже тоже должны закончиться… хочешь, я проведу тебя в общежитие, как своего гостя? Ты с ними поговоришь.
— Хочу. Конечно, хочу, — Эл кивнул.
Таними немного поколебалась, прежде чем задать следующий вопрос.
— А… номера Уилан у тебя нет?
— Нет, — соврал Элиот.
— М-м. Ну ладно, пойдем. Здесь недалеко.

Аккуратная девичья комнатка. Три двухъярусные кровати, все заправлены одинаковыми пледами цвета капучино. Большой прямоугольный стол у окна, четыре выглядывающих из-под столешницы гравистула, обеденный уголок с чайником и простеньким синтезатором пищи на застеленной красно-белой клетчатой салфеткой тумбочке, два шкафа-гардероба и три прикроватные тумбочки. С учетом того, что объективно комната маловата на шестерых человек, пространством распорядились грамотно, оставив достаточно большие проходы между мебелью и не создав такого чувства, будто стены и потолок давят на голову.
Комната аккуратна, но не идеальна, она жилая. Эл очень быстро замечает пятна от илри на клетчатой салфетке, чей-то розовый лифчик, выглядывающий из-под кровати, неровно выставленные у двери ботинки с торчащими из них носками и большую, слишком большую веренею косметики перед зеркалом. Никакого подобия мойки в комнате нет, и девочкам, очевидно, лень лишний раз бегать до кухни: на подоконнике стоит стопка из трех не очень чистых тарелок, а чашки на столе покрыты рыжеватым налетом изнутри. На зарядной панели у двери одиноко лежит чей-то терминал.
В целом, довольно мило для общежития, даже на «Стреле» Эл видал каморки куда более неряшливые. Можно даже сказать, что за исключением некоторых деталей, в этой комнате чисто и даже почти уютно.
— Уна? — с верхней полки кровати, стоящей у окна, свесилась рыжая девичья головка. На данный момент в комнате, кроме пришлых Эла и Уны, был ее один постоянный обитатель. — Кто это с тобой? Здравствуйте.
То, что девочка из общежития обратилась к нему на «вы», Элиоту не польстило.
— Привет, — отозвался он. — Давай на «ты». Меня зовут Элиот, и я хотел бы увидеть Бидд. Уна сказала, что она живет в этой комнате.
Рыжая задумчиво наклонила голову, сощурила глаза и стала совершенно откровенно разглядывать Элиота. Наморщила лоб, пошевелила губами… Эл знал, что за этим последует, и не ошибся.
— Элиот Ривз! — просветлев лицом, взвизгнула девушка, свесила ножки с кровати и спрыгнула на пол, минуя лестницу, прямо в ночной сорочке, между прочим, очень даже откровенной. Не заглянуть в ее глубокий вырез декольте Элиот просто по своему определению не мог. Девушка эта заметила и довольно порозовела.
— Я Дамна. Можно с тобой сфотографироваться?
— Давай, — согласился Элиот.
Дамна подпрыгнула на месте, метнулась к гардеробу, чтобы достать оттуда красную кофточку и накинуть ее себе на плечи, прикрывая выставленную всем интересующимся грудь. Юбочку от ночнушки девушки оставила так как есть, та выглядела вполне нормально.
— Уна, сфотографируешь нас?
— Да, — таними, выглядевшая явно озадаченной, активировала личный терминал. В отличие от Дамны, новостей она не читала, и кто такой Элиот Ривз, совершенно не представляла. — Встаньте рядом.
Дамна подошла к Элиоту, остановилась на расстоянии сантиметров двадцать от него, вытянулась в струнку, заложила руки за спину и с видом одновременно глупым и довольным стала смотреть в камеру. Эл фыркнул, закатив глаза, притянул Дамну к себе за талию и показал девушкам, что такое настоящая голливудская улыбка. Уна сделала снимок, переслала его на терминал Дамне. У той аж глаза заслезились от восторга, когда она открыла снимок.
— Боже, Текория просто умрет от зависти! — хохотнула Дамна. — Это надо же… Теперь до конца жизни буду ей напоминать, почему сидеть дома куда полезнее, чем шляться по магазинам.
— Ты довольна теперь? Отлично, — широкая улыбка Элиота на камеру изменилась на улыбку легкую, дежурную, ничего не значащую. — Так что насчет Бидд?
— Бидд? У-ух! А ты, значит, ее знаешь?
— Знаю, — Элу стало надоедать, что рыжая девочка все прыгает вокруг него, а поговорить о причине его визита сюда они все никак не могут. Дежурная улыбка исчезла с лица киборга, но его голос пока оставался мягким. — И я хочу знать, где она сейчас, и почему не ходит на занятия.
— Так она не ходит не только на занятия, — Дамна села на кровать, положила ногу на ногу, манерно вытянув носочек. — Здесь ее тоже давно никто не видел.
— Как давно?
— Э-ээ…, — Дамна задумалась. — С 375х суток. Да, точно, с 375х, тогда была премьера «Золотого берега – 3», и мы хотели пойти в кинотеатр всей комнатой, но Бидд так и не дождались. Она заскочила домой после занятий, но потом куда-то ушла и так и не вернулась. Даже все вещи свои оставила.
— «Куда-то» — это куда? Вы ей звонили? С комендантом общежития, с вашим курсовым начальником, говорили?
— Нет, — Дамна чуть пожала плечами.
Элиот поджал губы, зло сощурил глаза.
— То есть индивид пропал восемнадцать суток назад, а вы так и не соизволили выяснить, куда? — голос киборга звучал не теплее декабрьского льда. — Вам что, настолько плевать, что происходит прямо у вас под носом?
— Э… — Дамна на секунду растерялась, прежде чем занять агрессивно-оборонительную позицию: — Эй, не дави на меня! Мы с ней не подруги, вообще-то, и никому из нас ничего о себе она не рассказывала, так что знать я про нее ничего не знаю. А то, что она сбежала из этого клоповника, никого из нас особенно не удивило! Скорее удивительно было то, что она вообще заселилась сюда, с ее-то финансами.
— Давай-ка поподробнее, — Эл сложил руки на груди.
— А что подробнее? — фыркнула Дамна. — Девочка оказалась из богатеньких, хотя сразу по ней сказать этого было нельзя. Сорила деньгами направо и налево, в первые же выходные привезла сюда целый грузовой флаер, набитый шмотками из лучших бутиков. И еще вот это, — соседка Бидд вытянула вперед руку, на которой поблескивало дорогое, дизайнерское кольцо из драгоценных металлов. Эл умел видеть такие вещи и отличать бижутерию от настоящих, ценных украшений. Так вот, это кольцо было ОЧЕНЬ ценное, — она всем нам купила такие украшения, какие мы захотели, а потом еще и оплатила полный спектр услуг в салоне красоты. Было очень весело и здорово, но, не пойми меня неправильно… нас здесь кроме нее пятеро, вообще-то, и всем такие подарки. Вот откуда у нормального индивида могут быть ТАКИЕ деньги?!
Элиот не упустил из голоса Дамны нотки отчетливой, жгучей зависти.
— Мы потом еще удивлялись, что девочка с огромным состоянием вообще делает рядом с такими, как мы, и имели ввиду не только дешевое общежитие, но и полицейские курсы. Никто не удивился, когда она ушла, и никто не задавал вопросов, почему она оставила здесь все свои вещи. Для нее же это — тьфу! Теперь ты меня понимаешь?
Логика в словах Дамны присутствовала, но Эл, который на месте этих девушек мог поступить бы точно так же, сейчас не мог принять подобное оправдание, потому что Бидд была ему не чужая, на нее ему было не плевать, как могло бы быть плевать на случайную соседку.
— Кровать где ее? Вещи? — отрывисто спросил киборг. Он с трудом сдерживался, чтобы не начать кричать на эту девочку, закрывшую глаза на катастрофу, пропустившую его Бидди.
— Вон, — Дамна пальчиком указала на нижний ярус кровати у двери, — верхние полки тумбочки ее, и ближайший шкаф весь, целиком, мы отдали ей. У нас-то вещей намного меньше.
Эл прошел к указанной кровати, сел на место Бидди, активировал личный терминал, чтобы наконец-то позвонить Уилан. Теперь откладывать звонок поводов не было. С учетом обстоятельств черноволосый не надеялся, что девушка ответит, и снова не ошибся. В ответ на вызов прозвучали три высоких звуковых сигнала — значит, звонок не проходит. Естественно, он не мог пройти в сейф с уликами, в котором опечатанный терминал Уилан, уже полностью отработанный капитаном Меркуловым, лежал упакованный в пластиковый контейнер, выключенный. С другого терминала Бидд тоже не могла зайти на свой номер по причине того, что с тех самых 375х суток она ни одной минуты не пробыла в сознании.
Эл встряхнул рукой, стирая все проекционные окна, задумался. Бидд исчезла, спрятала за собой все концы, никому ничего не сказала. Но вот вопрос: она сама исчезла или все-таки исчезли ее? Рассказ Дамны о богатствах Уилан вышел более чем представительным, но Элиот решил убедиться в этой новооткрытой истине собственными глазами. Первым делом черноволосый подошел к гардеробу Уилан, чтобы изучить его ассортимент. Беглого просмотра хватило, чтобы понять: больше искать не надо, Дамна говорила правду. Все вещи в гардеробе были размера Уилан, и каждая из них стоила столько, что на эти деньги можно было бы несколько недель хорошо питаться всей комнате. Вещи точно подогнаны по фигуре, все взяты с оглядкой на цвета волос и глаз Уилан… сомнений нет, это все действительно ее. Эл задался вопросом, откуда у него вообще пошли сомнения в том, что Дамна говорит правду. Ответ его не утешил: оттуда, что если она не врет, то тогда придется хотя бы отчасти признать свою ответственность за случившееся.
Эл не думал, что Бидд убежала сама со столь желанных полицейских курсов и из своего обустроенного в общежитии гнездышка. Почти наверняка она сделала это не добровольно, почти наверняка с ней случилось что-то страшное. Напали, ограбили, убили? Взяли в заложники, отправили в рабство? Первые три пункта — вполне вероятны: одинокая богатая девушка, гуляющая вечерами по не самому центральному району — лакомый кусочек. Источник неожиданного богатства для Бидд мог быть только один: кольцо-плевок от ее матери, которое девушка, очевидно, продала. Чертово кольцо, которое Эл советовал выкинуть на Ганнете, но по прилету на Фельгейзе сам спокойно отдал его Бидд, уверенный, что уж здесь-то украшение, доставшееся столь сомнительным способом, уже не может причинить вреда.
Очевидно, ошибся.



Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья.
Левая стена - Синий Лед, правая стена - Алый Огонь...
(с)


Лирика: Волчица Катерина впервые робко переступила порог Логова 7 марта 2007 года
 Анкета
Призрак Дата: Пятница, 10-Июн-2016, 14:35:20 | Сообщение # 506    

Клан Белого Лотоса
Синий Лед

Постов: 24348
Репутация: 968
Вес голоса: 9
...393е сутки, Фельгейзе.
Часть II


В карманах одежды Бидд ничего не обнаружилось, почти все наряды были еще неношенными. Возможно ли найти в комнате что-то, что укажет на причины пропажи Уилан? Где это искать, что хотя бы примерно ожидать? Может быть, какую-нибудь записку от «кавалера», который приглашал ее на вечернюю прогулку в те злосчастные 375е, и который при оговоренной встрече устроил ей ну просто незабываемое свидание?
Эл вернулся на кровать Уилан, взял с прикроватной тумбочки расческу, задумчиво повертел ее в руках. Между зубчиков застряли несколько длинных русых волосинок. Кажется, что Бидд так близко… Эл отбросил расческу на кровать, взял с тумбочки следующей предмет: почти что записку от мифического кавалера, только запечатанную во все еще нераскрытый конверт. Белая бумага, надпись «Бидди Уилан» на верхней стороне. Черноволосый разорвал конверт и вытряхнул себе на колени открытку с изображением ростка, пробивающегося из щели между камней.
Открытка, как старомодно. Эл перевернул ее на обратную сторону, пробежался глазами по тексту.
«Иногда с нами случаются плохие события, милая. Прости, что стал одним из таких. Прости, что заставил пережить всё это. Но ты оказалась сильной девочкой, сильнее, чем я ожидал. И ты заново научила меня любить. Не делай моих ошибок — всегда иди тем путём, что кажется тебе правильным, не слушая никого и не сгибаясь под обстоятельствами. Так, как делала на протяжении всего нашего знакомства. Ты исполнишь свою мечту, знаю. Я горжусь тобой, Бидд. Ты ненавидишь меня? Что ж, я в любом случае заслужил это.
И... прости за тот нож и поцарапанное ухо.»

Рукописные строки, незнакомый почерк — и пусть за Альта писал кто-то другой, Элиот сразу узнал автора письма по смыслу текста, по характерным речевым оборотам. Киборг едва дочитал до последней точки, еще на середине послания его стало бить крупной дрожью, а сознание размазалось, едва воспринимая что-то, поступающее извне. Ненависть. Такую волну ненависти, глухой, парализующей, Элиот не испытывал давно. В голове как будто что-то перемкнуло, зацикливая строки из письма по кругу, гоняя их снова и снова.
— Какая же ты дрянь, — Элиот даже не шипел, скорее едва слышно свистел, его горло будто бы великан сдавил тяжелой рукой, голос сел и едва подчинялся. Киборг смял в ком картонную открытку и долго не разжимал кулак.
— Элиот? — Уна подсела на кровать рядом с киборгом, положила обе ладошки ему на плечо. Эл никак не среагировал. — Элиот, ты дрожишь. В этом письме… что-то плохое? Оно как-то связано с тем, что Уилан исчезла?
Элиоту потребовалось не менее минуты, чтобы собраться с силами для ответа.
— Не связано, — уже более похожим на свой собственный голос ответил он. — Тот, кто его написал, сейчас гниет в тюрьме и ожидает суда с приговором от сотни до тысячи пожизненных. Но если бы не он, Бидди в принципе не попала бы в эту историю!
К концу последней фразы Эл сорвался на крик, отчего Уна непроизвольно отстранилась, но все-таки не убрала своих рук с плеча черноволосого. Это было очень здорово, поскольку теплые ладошки таними странным образом помогали Элу держать себя в руках. Ну, относительно держать.
— Hijo de puta…, — теперь Эл стал говорить быстрым шепотом. — «не слушая никого». Если бы она меня тогда послушала и зашвырнула это перетраханное кольцо как можно дальше в дюну, НИЧЕГО ЭТОГО БЫ НЕ БЫЛО! Самонадеянная ДУРА!
Последние слова — снова крик.
— Спокойно, спокойно, — голос Уны немного дрожал, она робко погладила Элиота по плечу. — Может, ничего страшного не случилось. Может, она просто переехала.
— Нет. Случилось, — Эл ответил громко, с нажимом, но хотя бы уже не орал. — Она бы не сбежала отсюда, тем более вот так вот, — черноволосый потянулся к тумбочке, открыл верхний ящик, выводя на всеобщее обозрение именно то, что он там ожидал увидеть: россыпь косметики, украшений и всяких личных мелочей. Ящик ниже — там нижнее белье, гладкое и без кружавчиков, зато яркое — все, как любит Уилан. — Видите, да? Так гнездо не покидают. Она отсюда никуда не собиралась. И нечего рисовать из Бидд избалованную фифочку, она не такая. К этим полицейским курсам она шла буквально через кровь. Уна…?
Элиот легонько похлопал таними по рукам, после чего встал с кровати и направился к двери, обернувшись на пороге.
— Сделаю то, что должны были сделать вы восемнадцать дней назад, — Элиот коснулся рукой волос, изобразил легкий поклон. — Adiós.
Киборг закрыл за собой дверь аккуратно, а смятый ком открытки сунул себе в карман брюк: просто потому, что рядом не было утилизатора.

Пусть не восемнадцать, но семнадцать дней назад девушкам следовало обратиться в полицию, чтобы привлечь внимание правоохранительных органов к тому, что пропал индивид. Именно это собирался сделать сейчас Элиот. За выбором участка дело не стояло: естественно, тринадцатый.
Элиот пролетел мимо стойки КПП как вихрь и был, естественно, задержан сторожевым андроидом, вооруженным электрошокером.
— Ты куда так летишь, парень? — к черноволосому поспешил уже знакомый ему охранник. — Твой допуск на посещение учебных классов не безлимитный.
— Знаю, — буркнул Элиот, потирая укушенное электричеством левое плечо. Кроме укуса и остаточного неприятного жжения удар электрошоком никаких последствий не вызвал, но охранник этому не сильно удивился, принял, как должное, списав такую стойкость на кибернетизированность мужчины. — Задумался.
У Эла действительно совершенно выдуло из головы все мысли о том, что на КПП при входе в участок необходимо отметиться. Киборг видел только цель и шел, почти бежал к ней; укус электрошока помог ему отрезвиться и вернуться в реальный мир.
— Что? Еще…? — охранник с надеждой скосил глаза на терминал Элиота.
— Нет, — Эл тряхнул волосами. — Я пришел подать заявление по поводу пропажи индивида. Срочно. К капитану Лестеру. Назовите ему мою фамилию, он примет, я уверен.
— Может, лучше сразу обратитесь к кому-нибудь из следственного отдела? — спросил-посоветовал охранник. Вообще-то заявление мог принять любой полицейский, имеющий 3й ранг лейтенанта и выше, но это не всегда правильно: когда дело переходит из отдела в отдел, теряется некоторое количество времени, в некоторых случаях исчисляемое даже неделями, поэтому граждане, как правило, стараются сразу обращаться к полицейскому, работающему в нужном соответственно их делу отделе.
— Может быть, и обращусь, — небрежно бросил Элиот. — Но сначала я бы все-таки хотел видеть Лестера.
В полиции работают всякие индивиды, ответственные и не очень, и кто здесь вкалывает в следственном отделе, Элиот не имел ни малейшего понятия. Зато он лично знал Лестера и уважал его за быстрые решения и за доброту как лично к себе, так и к членам его маленького стажерского отряда. И еще знал, что уж кто-кто, а Лестер не упакует дело Бидди в ящик ожиданий, а будет следить, чтобы им занялись срочно, по причине той же самой доброты и личного знакомства с пропавшей.
Да, когда-то капитан по сути бросил Уилан, но на нем лежала ответственность за всю группу, а не только за одну девочку. Элиот не хотел даже думать о том, правильный ли это был поступок или нет, но зато подумал не один раз, что сам на месте Лестера он точно не хотел бы оказаться. И, как бы то ни было, но тогда ситуация разрешилась наилучшим образом, с минимально возможными потерями для всех.
— Как скажете. Можно снова Ваш чип?
Элиот послушно закатал рукав рубашки.
Лестер действительно пригласил его к себе практически сразу же: под конец рабочего дня дел у капитана осталось немного.
— Элиот? — кивнул капитан, когда черноволосый зашел к нему в кабинет, коротко постучавшись.
— Вот и встретились, капитан, — Эл прошел к столу Лестера и сел на стул напротив него. — Хотелось бы по другому поводу.
— Мальчики, мне погулять? — подала голос Ийя, коллега Лестера, делящая с ним кабинет.
Джим вопросительно посмотрел на Эла, тот пожал плечами.
— Как хочешь, — озвучил Лестер.
— Принято, — Ийя кивнула и осталась на месте, снова погрузившись в чтение какой-то статьи на своем терминале.
— Итак, повод. Вы знаете, что Уилан пропала? — Элиот подался вперед, облокотившись на стол, заглянул в лицо капитану. — Она не ходит на занятия, и в общежитии ее тоже никто не видел уже восемнадцать суток. Она никому не сказала, что куда-то собирается, бросила все свои вещи — непохоже на переезд. Могу рассказать, от чего она отказалась, чтобы попасть на эти полицейские курсы, и что после этого свалить отсюда спустя пару деньков для нее просто немыслимо. С недавних пор она лакомый кусочек для грабителей: взлетела в небеса в финансовом плане. В этом виновато кольцо, которое…
— Секундочку, Элиот, переведи дух, — Джим поднял руку вверх, прерывая быструю речь киборга. — Ты совершенно прав. И про не-переезд, и про кольцо.
— Вы… знаете?! — Эл переменился в лице. Того, что Лестер в курсе истории и, значит, может пролить на нее свет, черноволосый совершенно не ожидал. — Как, откуда? И что с ней?!
— Ш-ш… может, сначала нальешь? — Джим кивнул в сторону стойки с баллоном питьевой воды.
Раз-раз, — зрачки киборга так быстро метнулись к указываемому сооружению и вернулись обратно к лицу Лестера, что капитан мог бы подумать, что ему это привиделось, если бы Элиот не стал зло щурить глаза, показывая, что понял предложение попить, и оно ему совершенно не нравится: неуместно, не до того сейчас.
— Она жива и сейчас находится в больнице в крайне тяжелом состоянии. Активные угрозы ушли, но она по-прежнему в коме. В нее стреляли зарядом с одним пренеприятнейшим токсином, который, по идее, должен парализовывать жертву на несколько часов. Но с Бидд вот так вот обернулось… Ее нашли почти сразу и поначалу даже посчитали мертвой. Она хотела продать кольцо, и, очевидно, продала его, но не за деньги, а за свое здоровье. Побрякушку при ней не обнаружили. Личность нападавшего установлена, на данный момент он числится в розыске, …
Элиот вообще ни слова не произнес, не выразил никаких эмоций, сидел без движения, как автомат, пока Лестер рассказывал о деле Уилан со всеми подробностями. О том, как ее нашли в Коул-парке, как опрашивали свидетелей, как вышли на свет Дориана и его подельника; как выяснилась лживая документация обоих индивидов, и что следствие никак не продвигается в последние дни. Когда рассказ закончился, Элиот выждал секунд тридцать, чтобы убедиться, что у капитана все, после чего изложил свое мнение по поводу услышанного.
— Два киборга с липовой биографией? За этим стоит ее мать, — Эл откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. — Бидд как-то обмолвилась мне, что у ее матери имеется целая свора автоматов. Мне рассказать про их чудесные отношения с матерью, или это Вы тоже знаете?
Лестер знал, но на всякий случай попросил повторить рассказ. Ничего нового Элиот ему не поведал. И Лестер Элиоту не открыл Америку, когда сказал, что на Розали Уилан нет никаких улик, и на данный момент привлечь ее к делу невозможно. К тому же, вовсе не факт…
— Факт, — отрезал Элиот.
«Я убью свою мать, Элиот».
Струи воды, стекающие по гладкой коже Бидд.
— В какой она больнице?
— Этого я не могу тебе сказать. Она находится там инкогнито, под чужим именем, и в целях ее же безопасности никто и дальше не должен знать о том, где она лежит.
— А зачем Вы мне тогда вообще рассказали ее историю? Думаете, что теперь я покиваю головой и уйду? Я же помочь могу, и не только за ручку ее подержать. Вряд ли доктора стараются как надо и используют все методы, пока их финансирует лишь Совет. Если профинансирую я, возможностей для ее излечения станет намного больше. Итак, капитан. В какой больнице лежит Бидд Уилан?
Что сказать, убедил. Лестер поколебался еще совсем немного, но, прежде чем все-таки сообщил адрес больницы, подробно и обстоятельно расписал Элиоту перспективы того, что случится, если информация о местонахождении Уилан и о ее текущем состоянии станет известна хотя бы одному индивиду больше, чем это допустимо.

Небо Третьего города безнадежно заволокло тучами. Дождя пока не было, но где-то вдалеке уже начал сыто урчать гром. Элиот рассеянно наблюдал за небесами и пробегающими мимо верхушками небоскребов через панорамную крышу арендованного флаера. Сколько можно мыкаться по такси? Но сегодня даже на водительском месте арендованного флаера Элиот исполнял роль пассажира: максимально опустив и отодвинув назад кресло, киборг смотрел вверх, наблюдая за меняющейся панорамой не более осмысленно, чем кот наблюдает за крутящимися элементами настольной игрушки. В таком состоянии он не то что не хотел вести флаер, но и физически не мог этого делать без риска аварии. Мысли Элиота расплывались, как туман, он ни на чем не мог сосредоточиться, ни на чем не мог удержать внимание. Дорога от участка до больницы совершенно выпала из его жизни, и если бы кто потом его спросил: «Эл, как ты долетел, что пролетал?», то черноволосый не смог бы ответить ничего. Если бы не голосовое оповещение «маршрут окончен» от систем флаера, то Эл мог бы еще долго сидеть в прострации, прежде чем сообразил бы, что он прибыл на место.
— Маршрут окончен, — нейтральный женский голос пробился сквозь сознание Элиота с трудом, будто бы сквозь толстый слой ваты.
— Ожидай здесь, — меланхолично отозвался Элиот, даже не выглянув в окно, чтобы убедиться в том, что флаер выбрал адекватное место стоянки.
— Принято.
Вставать не хотелось. Идти в больницу не хотелось. Видеть Бидд, подключенной к системам жизнеобеспечения, не хотелось.
«Зачем я вообще сюда прилетел? Какой в этом смысл? Деньги можно было перечислить и дистанционно», — Эл продолжал лежать в кресле, медленно пытаясь собрать себя по кусочкам. Разбит и вымотан. Потерян морально и физически. А много бы индивидов смогли удержать хвост пистолетом, если бы им сообщили, что небезразличный для них индивид вот уже восемнадцать дней как находится в коме, и в его состоянии нет никаких улучшений? А если к этому добавить подорванные резервы организма, которому за последние трое суток выпало в лучшем случае всего пять часов сна? Ухватывая сон короткими рывками, можно довольно долго оставаться на коне, быть активным и перевозбужденным, но предел все равно наступает. Для кого-то раньше, для кого-то позже, и каждый раз сильно зависит от окружающих обстоятельств. Для Элиота этот предел наступил сейчас.
Первая дождевая капля упала на панорамную крышу и скатилась вниз, оставив за собой длинную полосу, похожую на слезу.
Эл закрыл глаза и отдал электронной системе команду на стимуляцию центральной нервной, органической системы.

В первые несколько минут после стимуляции кажется, что ты пьян. Внешние раздражители кажутся чересчур яркими, сложно удерживать себя от порывистых движений, в частности от того, чтобы не бегать, а ходить. По-прежнему сложно на чем-то удерживать внимание, но теперь уже не потому, что сложно сфокусироваться на чем-то, а потому, что внимание постоянно произвольно перескакивает с объекта на объект, неспособное удержаться на чем-то одном. Надо немного привыкнуть, дождаться спада, прежде чем начинать какое-нибудь дело. Минуты адаптации Эл провел на улице, опустив голову, спрятав лицо за волосами, подпрыгивая на одной ноге. Дождевые капли пока были редкие, но крупные, и периодически какая-нибудь из них с размаху стукала Эла по макушке. Под действием стимуляции каждая такая капля воспринималась как удар молоточком для ксилофона, от которого внутри всей головы разливался гул. Именно на этот гул Эл и ориентировался, выжидая приемлемого спада уровня перевозбужденности: со временем фантомный звук становился все тише, тише, и когда практически исчез совсем, черноволосый решил, что теперь пора. Достаточно успокоился, можно заходить в больницу.
В ту же секунду, как двери больницы закрылись за Элиотом, отдельные капли превратились в настоящий дождь.
— Чем могу помочь? — киборга встретил андроид-регистратор.
— Я пришел навестить Лору Райт.
— Извините, но посещения данного пациента не допускаются.
— Вызови кого-нибудь, кто у вас тут что-нибудь решает.
— Уточните запрос.
Кто принимает локальные организационные решения в больнице?
— Э-э… вызови дежурную медсестру.
— Принято. Ожидайте.
Дежурная медсестра оказалась молодой, очень симпатичной псейо. У нее были пышные белые волосы, собранные в конский хвост, острые высокие скулы, породистый прямой нос и тонко очерченные, яркие, почти красные, губы. Может быть, псейо тоже могли бы нравиться Элу, если бы не их глаза, закрытые черной, практически непрозрачной с наружной стороны пластиной. Издалека казалось, что у псейо вообще нет глаз. Но зато, встречая на своем пути псейо, Элиот каждый раз думал, что его собственные глаза — это все-таки не самое худшее, что бывает на свете.
— Ания Шоу, — представилась медсестра, протянув руку в известном человеческом жесте, предполагающем рукопожатие.
— Элиот Ривз, —представился в ответ Элиот, коротко пожал узкую ладонь псейо. — Я хотел бы навестить Лору Райт, но ваш андроид меня не пускает.
— Правильно делает, — кивнула Ания. — Посещение этой больной возможно только по особому допуску.
— … или с разрешения полиции.
— Верно. У Вас оно есть?
Элиот перекинул на терминал Ании допуск, подготовленный для него Лестером.
— Хорошо, — псейо, пробежав глазами по тексту, осталась удовлетворенной. — Пройдемте за мной, господин Ривз. Только сначала Вам надо надеть больничные халат и обувь, а еще подберите, пожалуйста, волосы.
— Без проблем.
Больничная одежда для посетителей — неяркий, плотно сидящий по фигуре голубовато-зеленый халат ниже колен; обувь — легкие черные ботинки на мягкой, позволяющей ходить практически беззвучно подошве; на волосы — обычная повязка, что-то вроде тряпичного ободка. Все предметы были общего пользования, и Элиоту было не слишком-то приятно их надевать, но выбора не было. Оставалось только надеяться на то, что правила дезинфекции в больнице не нарушают.
— Готовы? Пойдемте за мной, — когда Элиот оделся, медсестра повела его за собой по длинным, узким, извилистым больничным коридорам. На каждом повороте все выглядело практически одинаково, ориентироваться здесь было сложно, и Эл подумал, что не хотел бы потом искать выход один, без Ании.
Бидди лежала в одной из самых дальних комнат. Первое время у дверей ее палаты круглосуточно дежурили два охранника, но неделю назад одного из них сняли, решив, что выделение сразу двух полицейских — непозволительная роскошь для спрятанной под чужим именем Уилан. Эл так не думал. Эл думал, что если за Бидд охотились два киборга, то здесь надо выставлять целый эшелон полицейских. Правда, о скрытности в таком случае пришлось бы забыть.
— Сюда? — поинтересовался скучающий на лавочке охранник, разглядывая Элиота.
— Сюда, — вместо киборга ответила Ания. — Ему можно, допуск проверила. Господин Ривз, у вас есть один час.
Охранник активировал двери. Те разъехались в стороны, пропуская Элиота в палату. Киборг не стал мяться на пороге, сразу прошел к кровати, на которой лежал кто-то.
Одноместная, просто обставленная палата. Кроме кровати, тумбочки и медицинской стойки здесь нет никаких предметов мебели. Эл аккуратно сел на край кровати, так, чтобы не задеть ни пациентку, ни медицинское оборудование, ведущее к ней.
Прежде чем посмотреть на лицо Бидди, Эл несколько минут разглядывал монитор медицинской стойки, собираясь с силами. Одно дело — услышать о трагедии, а совсем другое — лично убедиться в том, что беда действительно произошла.
Почти полная тишина, только дождь стучит по стеклам. Приборы молчат, это хорошо, это значит, что в данный момент пациентке не требуется никакого дополнительного медицинского вмешательства, но все равно от этого безмолвия немного жутковато. Как будто бы здесь, на кровати, пусто, и никого нет, будто бы от Бидди осталось одно только тело.
— Привет, Бидд, — негромко сказал Элиот, опустив глаза на Уилан. В первую секунду он не узнал Бидди, подумал, что здесь лежит кто-то другой, так сильно она изменилась. Девушка сильно похудела, ее черты лица заострились, ресницы слиплись у уголков глаз, под самими глазами залегли темные круги, губы побледнели почти до цвета кожи, и даже волосы как будто выцвели, потеряли свой блеск. Бидди больше походила на восковую куклу, изображающую покойницу, чем на живого человека, чем на саму себя. И все-таки это была она. Дыхательная маска закрывала рот и нос Бидди, и все же можно было рассмотреть ее губы, сейчас пересохшие и сильно потрескавшиеся, но все равно такие знакомые. Чувственно очерченные, с верхней губой чуть более полной, чем нижняя — довольно редкие черты, которые еще каких-то двадцать с небольшим суток назад сводили Элиота с ума. Всей Бидд сейчас так не хватало цвета и жизни, что Элиоту было почти физически больно смотреть на нее. — Мне сказали, что ты здесь лежишь. Ну я и… зашел.
Странно было говорить так, в пустоту, будто бы самому с собой. Слышит ли его Бидди, или он говорит со стенами палаты, Элиот мог только догадываться. На что больше похоже состояние комы — на сон или на глубокий обморок? Может быть, для нее это время — черный провал, его не существует, оно вырезано из жизни? Или Уилан здесь присутствует, хотя бы чуть-чуть? Может быть, она сейчас существует точно так же, как сознание киборга при автоматическом режиме? Придавленное, ничего не решающее, лишь пассивно воспринимающее происходящие вокруг события, но не способное и не желающее дать на них какой-либо отклик? Если так, то коматознику все равно, сидит ли с ним рядом кто-нибудь, держит ли за руку, говорит ли. Потом он смог бы оценить это внимание, но не сейчас. Да и будет ли у Бидди «потом», будет ли «завтра», то «завтра», о котором недавно так много говорилось на Корвисе?
— Надеюсь, что ты меня все-таки слышишь, потому что иначе получится, что я зря стараюсь, — Эл осторожно коснулся руки Бидд. Черноволосый ожидал холодного, мертвого прикосновения, но кожа Бидди оказалась теплой. Не такой, какой была раньше — гладкой и шелковой, а сухой и немножко шершавой, но все-таки теплой. Живой.
«Она здесь. Должна быть здесь», — Эл обхватил обеими ладонями безвольную кисть Бидд, будто бы отогревая ее. Маленькая, узкая рука с длинными пальцами, которая когда-то давно, будто бы целую вечность назад, гладила его плечи, лицо, прижималась к губам. Между теми событиями и нынешним моментом — будто целая пропасть, будто каменная стена. Теперь Уилан не то что поднять руку, даже пальцем шевельнуть не может. Малышка, малышка… Элиот опустил глаза, нежно погладил костяшки пальцев Бидди, следуя каждой ямочке, каждому изгибу. Киборг вспомнил тот момент, когда они с Бидд впервые пообщались на самоустроенной вечеринке на пиратской базе. Тогда Уилан была румяна, немного пьяна, и ее глаза возбужденно горели живым пламенем. Но сейчас девушка, лежащая здесь, такая тихая и безмолвная… такая бесчувственная… или все-таки нет? Элиот замер: маленькая, живая слезинка застыла на миг на ресницах девушки и мягко скатилась по щеке. Физиология или все-таки настоящая, живая реакция? Как бы хотелось верить во второе. Идиотское чувство, будто Эл говорит в пустоту, сначала смазалось, а потом бесследно исчезло.
— Я думал, мы с тобой сегодня немного погуляем, Бидд. Ты бы меня обняла при встрече, я бы поцеловал твой смуглый носик, и мы бы пошли бродить по улицам твоего города. Может быть, пошли танцевать в клуб одиннадцатого-двенадцатого района, может быть, облюбовали бы себе ресторан — самый дорогой, на самом высоком небоскребе, и развлеклись бы так, как нам соответствует намного больше, чем отсиживание в пиратских закромах. Может быть, мы бы просто ходили по улицам, по самым пустым подворотням, и ты бы долго-долго рассказывала мне, как ты здесь обустроилась. Как обставила свою комнату в общежитии — я ее видел, милая; каких завела подружек — одну я тоже видел, и она совсем НЕ милая; как идут твои успехи на полицейских курсах, какие преподаватели рассказывают увлекательно, а на чьих уроках ты спишь; как ты проводишь вечера, с каким настроением встаешь по утрам, что любишь есть на завтрак. А я бы слушал и как-нибудь шутил. Ладно-ладно, поймала на слове, мы оба знаем, что я говорил бы не меньше тебя. Мне тоже есть что рассказать, я же заделался крутым ди-джеем на главной вечеринке Земли этого года! Я бы много хвастался, может быть даже немного приврал для безобидной саморекламы, но тебе бы это нравилось, ты бы много смеялась. Как тогда, на базе, когда придумала мне желание выпрашивать у Лестера руку и сердце. С учетом обстоятельств шутка была чудовищно глупой, но я бы нарвал так сильно, как никогда в жизни, если бы сказал, что мне она не понравилась. Любишь изводить людей, малышка? Я тоже, и уверен, что вдвоем это получалось бы у нас еще лучше, — Элиот придвинулся ближе к Бидди, и теперь касался бедром ее ноги. И нога тоже совсем не холодная. Если закрыть глаза, то можно представить себе, что девушка просто спит, но Эл поступил наоборот: нагнулся ближе к Уилан, внимательно всматриваясь в ее лицо, наполовину закрытое маской, ловя каждую доступную ему черточку. Бидд вообще не двигалась, никак, как спящая принцесса. Эл хотел бы, чтобы как в кинофильмах, ресницы Бидд задрожали, она открыла бы глаза и произнесла его имя… в глубинах души киборг имел такие наивные надежды, но жизнь жестко фильтрует чудеса. Вот и это желание не смогло проскочить свозь мелкое сито реальности. Элиоту казалось, что он рассматривает лицо Бидди всего несколько минут, но на самом деле их прошло двадцать. И за это время не изменилось ни-че-го.
— А знаешь что, лапушка? — вкрадчиво спросил Элиот, вдруг отодвинувшись назад и отпустив руку Уилан. — Тебя могло бы здесь не быть, если бы ты тогда послушала меня на Ганнете и зашвырнула это чертово кольцо как можно дальше. Это была первая ошибка. Вторая — светить своим богатством направо и налево. И, наконец, третья, моя самая любимая — пойти вместе с такой дорогой вещью в безлюдный парк на окраине города в одиночку на встречу с неизвестным покупателем. Ты чем тогда вообще думала, хочу тебя спросить? Задницей или просто ничем? Если выдернуть хоть один кирпичик, то эта пирамидка развалилась бы. Но нет, ты любовно приглаживала каждый камешек на пути, который привел тебя сюда. Как теперь будем это исправлять, м-м? В жизни не видел, чтобы кто-то так старательно выкопал себе яму. Теперь будь добра из нее вылезти. В полиции выяснили, кто на тебя напал, и объявили в розыск. Он не уйдет. Ты знаешь, что это был киборг? И его подельник — тоже парень с процентами? Преступление «комар носа не подточит», кольцо, киборги — пахнет твоей дорогой мамочкой, чуешь? Бидд, если я когда-нибудь встречу Розали Уилан, то, клянусь, лично выпущу ей мозги, и ни одна живая душа не сможет мне помешать это сделать. Только это событие ничего не будет значить, если ты так и будешь продолжать здесь валяться. Поэтому не смей устраивать себе каникулы и отлеживать здесь бока. Не с-смей! Слышишь?
Элиот снова нагнулся к Бидд, скользнул пальцами по ее щеке, погладил волосы у виска.
— Жизни всегда слишком мало, чтобы тратить ее на такое дерьмо, — Эл сказала это так тихо, что сам себя едва расслышал. — Поэтому выгребай… ся отсюда.
Черноволосый запустил руку в карман, чтобы достать оттуда кое-что, что предназначалось Бидд, но сначала его пальцы наткнулись на смятую открытку Альта. Естественно, Элиот не собирался отдавать ее Бидди, а собирался затолкать в утилизатор при первой же возможности, чтобы получить на выходе прах. Но сейчас утилизатора снова не оказалось поблизости, поэтому Элиот просто переложил картонный комок в другой карман.
А вот и он. Купленный в космопорту по прилету на Фельгейзе браслет — тонкая цепочка из белого металла с тремя прозрачными подвесками-звездочками голубого цвета. Украшение, скорее подходящее девочке, чем женщине, но если выбирать из этих двух значений, то Бидди, конечно же, девочка. Тоненький, легкий и юный цветочек.
Незабудка.
Украшение недорогое, если сравнивать с теми, что Бидди накупила своим соседкам в ювелирном магазине, но сделанное с большим вкусом и, на взгляд Элиота, очень подходящее Бидди.
Ускользнувшая от Элиота аллюзия — фирма «Алия», марка, известная производством хрустальной посуды элитного класса, ставящая своей эмблемой такие же пятилучевые звездочки. Случайность или игры подсознания?
Эл приподнял руку Бидд, обернул вокруг ее кисти цепочку, закрепил магнитную застежку.
— Я хотел подарить это тебе лично, — в голосе Элиота прозвучали такие ноты, будто бы он извинялся. В каком-то смысле он действительно извинялся, и за что, становилось понятным из его дальнейших слов. — Я не смогу приходить к тебе каждый день, даже не смогу каждую неделю, но я буду заглядывать. Правда не хочу. Знаешь, чего я хочу? Чтобы ты встала и своими ногами пришла ко мне. Я очень надеюсь, что упущу тот момент, когда ты придешь в сознание, потому что это случится очень скоро. Тогда ты не увидишь меня, но хотя бы увидишь мой подарок. Наверное, подумаешь, что он от тайного обожателя, — на губах Элиота проскользнула и тут же исчезла короткая улыбка. — Пусть это поднимет тебе настроение. Просыпайся, пожалуйста, быстро и счастливой.
От отпущенного Анией часа на посещение у Элиота оставалось еще семь минут, но он не стал их досиживать. Все, что он хотел сказать, он уже сказал. Черноволосый встал с кровати, скользнул взглядом по лицу Бидд в последний раз, и направился к двери.
— Adiós, лапушка, — Эл махнул рукой через плечо.
Двери палаты раскрылись, выпуская его в больничный коридор. В тот момент, когда черноволосый переступил порог, погода сменила рядовой дождь на глухую стену ливня, обрушившуюся на оконное стекло сплошным потоком.
Внутри больницы, в коридоре напротив палаты Бидди, тоже кое-что обрушилось.
В палате, рядом с беззащитной Бидд, Элиот был относительно спокоен и мог держать себя в руках, но в пустом больничном коридоре его защитный кокон как будто лопнул. Пришло полное, окончательно осознание случившегося, вызвавшее немедленный отклик в виде волны бессильной ярости. У двери соседней палаты стояла металлическая тележка с инструментами, она первая попалась на застилаемые пеленой гнева глаза Элиота, и именно ей и досталось. Оказавшись рядом с тележкой, киборг со всей силы впечатал кулак в блестящую поверхность, оставив на ней такую вмятину, какую мог бы оставить тяжелый молоток. Несколько стеклянных баночек с инструментами опрокинулись и упали на пол, усеяв пространство рядом со злосчастной тележкой осколками. Охранник при виде этого зрелища спрыгнул со скамейки и забился в угол, глядя на тяжело дышащего Элиота, вжимающего кулак в выбоину на металлическом столе, с нескрываемым ужасом в глазах. От черноволосого это не укрылось.
— Ты что, киборгов никогда не видел?! — заорал на охранника Элиот, повернув к нему искаженное яростью лицо. — А как ты тогда собрался защищать Бидд?!
Тележке будто мало досталось. Эл перевернул ее, и та с громким металлическим лязгом упала на пол, рассыпав вокруг себя все уцелевшие до того банки, инструменты, таблетки и приборы. Следующий удар кулаком достался стене, к которой Элиот потом приник лицом, так и не убирая руку с места удара, не двигаясь больше, только хрипло и тяжело дыша.
На шум прибежали медсестры.
— Что вы делаете?! — ахнула одна из них, всплеснув руками. — Держите себя в руках, молодой человек!
— Уже держу, — хрипло, не поворачиваясь к медсестре, отозвался Элиот. — Не вздумай плакать над этими стекляшками. Я за все заплачу.
— Разумеется, — это подошла уже знакомая Ания. Она говорила спокойно, уверенно, но все-таки не подходила к Элиоту ближе, чем на расстояние его вытянутых рук. — Успокойтесь, господин Ривз. Сейчас я сделаю Вам небольшой укол, и Вы успокоитесь. Хорошо?
— Ты что, убить меня хочешь? — отрывисто бросил Эл. — Я же на стим… Хотя знаешь что, делай. Давай, давай, и побыстрее.
Черноволосый повернулся к медсестре, задрал правый рукав рубашки и с готовностью подставил Ании плечо. Как бы он не ненавидел любые медицинские манипуляции, включающие в себя уколы, как бы не знал, какие последствия могут быть от этого укола, но то, что было сейчас, в любом случае было хуже обоих вышеупомянутых пунктов, вместе взятых. Элиот всерьез боялся, что начнет сейчас крушить все подряд, быть может, даже всех подряд. Сейчас он удерживал себя из последних сил, и, к большому своему сожалению, не мог уйти в стирающий эмоции автоматический режим из-за недавней стимуляции нервной системы. Запрещенное сочетание, точно такое же, как стимуляция и укол психотропного успокаивающего препарата. Если бы Ания услышала, поняла, о чем говорил и недоговорил Элиот перед согласием сделать укол, она бы его не сделала.
— Ну? — поторопил Эл вытаскивающую из пленки заранее заряженный шприц «для буйных» Анию. — Мне все медикаменты положены в двойных дозах. Система выводит.
Врал, отключить фильтрацию — не проблема. Проблема в том, что Эл опасался, что препарат подействует слабее, чем надо, из-за стимуляции.
— Киборг? — Ания замерла с поднятым шприцом в руках. — Тогда мне по правилам запрещено проводить с Вами необязательные медицинские манипуляции.
— А они обязательные, — Элиот говорил, уже начиная рычать, как собака. — Еще чуть-чуть, и так, как выглядит этот коридор, будет выглядеть вся больница. Давай, цыпочка, работай. Если что, скажешь на суде, что я тебе угрожал.



Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья.
Левая стена - Синий Лед, правая стена - Алый Огонь...
(с)


Лирика: Волчица Катерина впервые робко переступила порог Логова 7 марта 2007 года
 Анкета
Призрак Дата: Пятница, 10-Июн-2016, 14:35:50 | Сообщение # 507    

Клан Белого Лотоса
Синий Лед

Постов: 24348
Репутация: 968
Вес голоса: 9
...393е сутки, Фельгейзе.
Часть III


Бж. Первый укол резкий и очень болезненный, «цыпочка» поставила его с большим чувством. Второй — более мягкий, но все равно неприятный. Эффект от лекарства Элиот почувствовал практически сразу же в виде головокружения, накатившей волны слабости и растворяющемся желании уничтожать все, до чего только можно дотянуться.
— Отлично, — Элиот продолжал тяжело дышать, но уже по другим причинам. — Теперь отведи меня к кому-нибудь, с кем можно решить финансовые проблемы.
— Можно и со мной, — строгим, немного обиженным голосом сказала дежурная медсестра. — Пройдемте в мой кабинет.
Какой у Ании был кабинет, Элиот совершенно не запомнил. Он видел только медсестру и стол, через который от нее сидел. Когда Ания подсчитала убытки и Элиот оплатил по счету за распускательство рук, мужчина обозначил следующую проблему:
— Я буду финансово содержать Лору Райт. Подключитесь к моему номеру счета и берите столько денег, сколько того требует состояние здоровья Лоры. Все включено: врачи, операции, медикаменты, эксперименты — что угодно, но сделайте так, чтобы она очнулась. Я буду иногда проверять, что вы тратите деньги именно на нее, а не на личные нужды. Хотя для тех, кто будет лично ухаживать за Лорой, личные нужды включены. Не знаю, читайте ей книжки, включайте музыку, к ней же никто не приходит.
— Вообще-то приходит иногда.
— Кто? — удивился Элиот.
— Капитан полиции. Вряд ли вы знакомы.
— Его фамилия — Лестер?
— Значит, все-таки знакомы.
— До свидания, Ания. И извините за неудобства.
— До свидания, господин Ривз. Сдавайте больничную одежду. И, знаете, вам стоило бы сходить на курсы самоконтроля.
До выхода из больницы Элиот дошел почти нормально, и еще немного отрезвился на дожде. Тридцатиметровое расстояние до флаера киборг преодолел трусцой, прикрывая рукой глаза, и эта короткая пробежка отозвалась усиленным головокружением. Но зато эмоциональное состояние полностью стабилизировалось.
Спокооойствие, апаааатия.
Из флаера Элиот позвонил матери.
— Элиот, ты знаешь, какой час сейчас на Марсе? — Долорес ответила без видео, ее голос звучал вяло, с небольшой хрипотцой. Еще десять секунд назад женщина спала. — Что-то случилось?
— Да, ма, но не со мной. Это срочно, — Элиот говорил равномерно, практически без эмоций. — Скажи, когда я был в коме, я воспринимал какую-то информацию извне? Я рассказывал потом что-нибудь?
Долорес немного помолчала, прежде чем ответить.
— Сложно сказать, Эл. Тебя надолго не оставляли одного, пойти всегда кто-то был рядом. Врачи говорили, что когда ты больше суток находился один, твоя мозговая активность подавала признаки изменений, похожих на состояние тревоги. Это были легкие вариации на уровне фона, врачи не могли сказать точно, но предполагали, что присутствие рядом близких идет тебе на пользу. Когда ты очнулся, то совершенно ничего не помнил об этом периоде своей жизни, никак не мог поверить, что провел в больнице так много времени. Только спустя несколько лет вскользь упомянул, что тебе кажется, только кажется, что ты плавал в каком-то черном колодце, наполненном чистой водой, куда абсолютно не попадает свет. Точнее, не плавал, а просто висел в воде. Иногда вода была теплой и ласковой, а иногда обжигающе-ледяной.
— Значит, криокамера лучше комы, там вообще нет никаких ощущений. Наверное, вы были моей теплой водичкой, ма.
— Думаю, да, — в голосе Долорес послышалась улыбка.
— Скажи, а я как-нибудь реагировал на ваше присутствие, кроме этих самых фантомных изменений активности? Может быть, слезы?
— Эл…
— Черт, извини. Я не подумал, — Эл потер лоб тыльной стороной ладони.
— Почему ты вообще об этом спрашиваешь? И что у тебя с голосом? Ты что, выпил?
— Нет. Я просто очень устал. Помнишь Бидди Уилан? Я о ней рассказывал. Мы с ней виделись пять минут назад. Точнее, я ее видел, а она меня — нет, потому что она лежит в коме. Врачи не дают никаких прогнозов.
На том конце связи короткая пауза.
— Мне так жаль, Эл. Мы можем как-нибудь ей помочь?
— Да, и я уже помог. Только, знаешь… не верю, что это принесет пользу. По-моему, все очень плохо. Она так изменилась… выглядит, как манекен из музея восковых фигур. Понимаю, я тоже был не красавчик, но мне хотя бы давали какие-то шансы. А про нее никто ничего не знает.
— Что вообще произошло?
— Я расскажу тебе дома, хорошо? Сейчас… не могу. Просто не могу. Хочу забиться в темный угол, не двигаться, и чтобы никакого света.
— Если вдруг что — набери меня. Прилечу, обниму, заберу.
— Я сам прилечу, — Элиот вяло усмехнулся. — До завтра или до послезавтра.
— Да. Буду ждать.
Отбой.
Элиот попробовал вести флаер вручную, но быстро отказался от этой идеи и снова доверился автопилоту: слишком плохо он себя сейчас чувствовал, и с каждой минутой становилось только хуже. Эл не ожидал, что все будет настолько плохо, и вывести препарат уже не мог: поздно, усвоен организмом.
Все звуки слышались дискретно, фрагментарно: какой-то кусок информации проходил, какой-то нет; перед глазами плавала молочная пленка, туманящая зрение; мысли текли, но довольно вяло, ориентация в пространстве и координация нарушились. Ходить с целыми руками, видимо, тоже было для Эла редким событием: еще следы от осколков стекла не полностью исчезли с левой, и теперь в кровь была разбита правая. Но киборг этого даже не замечал.
Со стороны Элиот выглядел, как сильно обдолбанный, и чувствовал себя не лучше. Все-таки не зря существуют запрещенные комбинации лекарств.
Адрес Дженнифер черноволосый вспомнил с трудом. По пути к седьмому району его два раза вырвало, но киборг хотя бы успел свеситься в окно и подобрать руками волосы. Остаток пути Эл висел на двери флаера, наполовину высунув голову в окно, ловя на лицо ветер скорости девяносто километров в час и ниже.
— Маршрут окончен.
С третьей попытки Элиот открыл дверь флаера, вывалился на посадочную площадку подъезда Роуз и, концентрируя все свое внимание на том, чтобы правильно переставлять ноги и не падать, дошел до квартиры Дженнифер. Один короткий звонок в ее квартиру и второй, длиннее.
Меньше всего на свете Элу сейчас хотелось остаться одному. То, что его ждет сегодня Роуз, казалось ему ярким светом, задавало цель на движение, более того, на желание жить. Если бы не знание, что его ждет в этом городе близкий человек, Эл бы, наверное, лег где-нибудь в лужу под кустом перед больницей, и лежал бы там, балансируя на грани сознания и беспамятства, пока организм проделывает над ним такие штуки. Если бы можно было утонуть в безысходности, он бы утонул.
Психотропное вещество, настроившее форты в мозгу Элиота, стабилизировало его настроение. Стабилизировало, но не убирало эмоции напрочь. В глубине души Элиота снова поднял голову волк, который хотел выть.
Дверь квартиры открылась. Кто там, за ней, Элиот не видел: мешала пелена тумана на глазах.
— Джен? — Эл не удержал равновесие, упал на одно колено. Наклонил голову в сторону, и его снова вырвало.



Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья.
Левая стена - Синий Лед, правая стена - Алый Огонь...
(с)


Лирика: Волчица Катерина впервые робко переступила порог Логова 7 марта 2007 года
 Анкета
Призрак Дата: Суббота, 11-Июн-2016, 18:20:06 | Сообщение # 508    

Клан Белого Лотоса
Синий Лед

Постов: 24348
Репутация: 968
Вес голоса: 9
...Фалтэон, тир №2

Сказать, что Ева была разочарована стрельбищами — это ничего не сказать. Когда гурталинша увидела макет гуманоида в качестве мишени, у нее просто руки упали. Как, маке-е-т? Чили же говорила, что будут реальные мишени! Ну и где, где тут по полю бегают всякие саахшветики и человечки, в которых можно пострелять? Теперь понятно, почему такое развлечение приелось фалтэоновцам: обычный тир с обычными мишенями есть и на "Хане", и члены команды последнего редко когда заглядывают туда добровольно, все больше по обязательному графику, составленному для каждого члена "Хана" индивидуально лично Колом. Нарушать этот график мало кто осмеливался: Кол очень строго следил за тем, чтобы его команда была боеспособной до последнего уборщика, и строго и одновременно изобретательно карал тех, кто отлынивал от боевой подготовки.
В общем, тир на "Хане" был скучной обязаловкой. От "Фалтэона" Ева ожидала чего-то кардинального другого, но, пусть и в более яркой окантовке, мишени здесь все равно оставались обычными мишенями. Может, гурталинше и могло бы понравиться это мероприятие, устроенное в соревновательной манере, но она уже была настроена на другое: на живую охоту. На чужие крики, кровь, кишки и на собственную довольную улыбку, знаменующую каждое попадание в голову жертвы.
— Е-е-ва? — Кол, сидящий справа от подруги, игриво хлестнул ее когтями по лицу.
— М-мм, — Ева отклонилась в сторону, что-то недовольно промычав.
— Е-ева! — еще один скользящий удар рукой.
— М-мм!
— Ну, не кисни! Ты чего это?
— Да как тебе объяснить-то, — Ева вздохнула. — Мне Чили пообещала реальные мишени. Ну то есть живые. Я и шла стрелять в живые. А тут... вот.
— А тут вот, именно реальные! — коротко хохотнул Кол. — Мусенька, милая, не летай так высоко в облаках, занесет когда-нибудь. Ну сама подумай, какие живые мишени?! Ты представляешь, как это дорого — регулярно пускать большую партию рабов в расход без существенной на то пользы? Ну кто будет так сорить деньгами?! Тебе стоило бы сразу засомневаться в том, что идея живых мишеней в принципе осуществима, а не радостно за нее хвататься и строить себе розовые домики мечтаний в облаках.
— Воздушные замки, Кол. Люди говорят "Воздушные замки".
— ...да? Ну и пусть говорят. А лично мне розовые домики нравятся намного больше.
— Ты всегда был слишком романтиком, Колли.
— Слишком не бывает, — Кол мазнул Еву не когтем, просто пальцем по носу. — Давай, детка, оторвемся, раз уж мы здесь. Соревнования — это весело!
— Ну... раз уж ты просишь. Когда нас объявят?
— Мне шепнули, что после Оура с Самбеком.
Вот только Оур с Самбеком не выступили. Вместо старого илидорца с одноглазым пиратом вышла соревноваться не кто иная, как Чилига. Даже не зная предыстории, конфликта между этими двумя индивидами, со стороны было прекрасно видно, как отчаянно они пытаются друг с другом конкурировать, поставить оппонента на место. Вот Оур, щуря оставшийся глаз, весь подобравшийся, пускает выстрел в мишень. Чилига, натянутая, как струна, с рукой такой же твердой, как у каменной статуи, режет воздух вспышкой лазерного пистолета. Дуэль могла бы быть красивой, если бы ребята умели стрелять хоть немногим лучше, чем годовалые гурталинские дети. В пиратских кругах ни для кого не было секретом, что знаменитый Князь, выбравший себе странную человеколюбивую кличку Танатос, стрелок аховый. На эту тему о нем даже ходили несколько шуток; откровенно плохой выстрел называли "княжеским выстрелом", и сложно было бы придумать более обидную характеристику для стрелка. Что сказать, Оур без комплексов регулярно показывал на турнирах свои способности, и это не всегда шло его репутации на пользу. Отчасти такая оценка стрелковым способностям Оура была субъективной: находились ребята, и не так уж и мало, которые стреляли еще хуже, чем он. Просто от такой важной, главенствующей личности изначально ожидают большего.
Одно дело — ловить слухи, а другое видеть провальные способности культовой личности собственными глазами.
— Ева, милая, а ты не можешь поставить ему протезные руки с самонаводкой? — тихонько шепнул Кол на ухо своей подруги сердца.
— Могу. Когда такие придумают, — шепнула в ответ Ева.
Когда позорная дуэль закончилась, проигравший Оур ушел с арены, а Чили, разбившая шефа, крайне гордая своей победой, прошлась вдоль рядов и села на свободное место рядом с Евой.
— Э-э... здорово, что ты все-таки пришла, — только и успела сказать суранке Ева, прежде чем была вызвана на арену вместе с Колом. Самбек выдал парочке по одинаковым пистолетикам, таким маленьким по масштабам экипажа "Хана", что гурталины синхронно пренебрежительно фыркнули. Было похоже, что илидорец так своеобразно пошутил над ними.
— И-и, начали! — Самбек дал добро на начало дуэли.
Кол палил в мишень на полную, Ева вяло и кое-как.
— Ну-ка прекрати! — после первого раунда Кол сильно пихнул медика "Хана" локтем в бок. — Ты позоришь и себя, и меня, и всю мою команду. Сосредоточься, дорогая. Подумай о чем-нибудь хорошем! Ну представь, например, что следующая мишень — это... э-ээ... Дак!
— Пристрелить Дака было детской игрой, — Ева дала три прицельных, коротких залпа в "голову" мишени. — Старый, жалкий, больной илидорец.
— Зато голова! Он со своей бандой мешал нашим операциям целых три года! Вспомни, как мы праздновали его смерть, и как с его кончиной легко и беззаботно потекла наша жизнь! А как мы его выслеживали, как ставили на него ловушки, как преследовали его в космосе и как, наконец, загнали в угол! Ты помнишь торжество этого момента?
— Ну ладно, это было весело, — Ева немного оживилась.
— Вы стрелять будете или языки чесать? — прокричал кто-то из зала.
— Нас на все хватит, — прокричал в ответ Кол, разряжая из пушки в мишень все, что можно, до перегрева ствола.
— Тарнат? — предложила Ева, с каждой секундой познающая все больше веселья. — Вороватый трехглазый уродец, которого ты... уложил... чисто!
В каждой паузе между словами Евы умещалось по три выстрела.
— Да, и потом я лично освежевал его и подарил тебе букет из его рук! — Кол очень успешно надырявил движущуюся мишень.
— Боже, Кол... это было так мило... — Ева на секунду опустила оружие, растроганная воспоминанием. — У меня никогда не было столько художественного материала за один раз, как в тот день.
Пиу-пиу-пиу.
— Твои картины ужасны, дорогая, — тут и Кол, и Ева расстарались с сопровождающими болтовню выстрелами. — Но если это делает тебя счастливой, я готов искать тебе наборы для творчества хоть каждый день.
Ева отбросила пистолет в сторону, протянула к капитану "Хана" руки. Кол зашвырнул пистолет куда-то в зрительские ряды, бросился к любимой, стиснул ее бедра и стал жадно, жарко лизать ее полуоткрытый рот, целуя. Под восторженные аплодисменты зрителей Кол и Ева, целующиеся, обнимающиеся, ищущие уединения, покинули тир №2.

— ... это что, подсобка?
— Нет, это лифт.
— Давай, гони его куда-нибудь.
— Ага. Вверх.
Когда лифт тронулся, Кол стать бить кулаком по панели, надеясь вызвать поломку-остановку. Но увы, на "Фалтэоне" сенсоры в общественных местах были защищены от дураков и буянов. Застрять не удалось, так что на первой же остановке парочка вывалилась, вернее, выкрутилась из лифта в поисках такого места, куда с меньшей вероятностью заглянут чужие глаза.
— Вон дверь какая-то, — жаркое дыхание Кола обжигало лицо Евы.
— Ага. Тогда туда, — Ева ловила зубами то нос, то губы, то язык Кола.
За дверью пряталось темное, просторное помещение, которое когда-то планировалось использоваться как общественный туалет. Раковины, толчки, кабинки — все здесь уже было, но по каким-то причинам простаивало без дела, пылилось, медленно портилось. Впрочем, все эти объекты совершенно не интересовали гурталинов, даже если бы те смогли их разглядеть в полной темноте, для своих игр они предпочитали простор. Ева отпустила Кола, упала на колени посередине помещения, плавно опустилась на руки, подняв кверху зад. Кол с легкостью выскользнул из своих просторных брюк, поднял подол халата Евы, взял любимую за плечи и резким рывком вошел внутрь нее. Второй рывок, третий... и вдруг включился свет. Кол замер на месте, не слезая с Евы, зажмурил заслезившиеся глаза. Ева, щурясь, подняла голову, чтобы смущенно-возмущенно осмотреться.
— Нет, я их не знаю, — покачал головой саахшвет, сидящий у одной из раковин. На коленях у него сидела килианка, и оба индивида были полностью обнажены. — Два гурталина. Наверное, с "Хана".
— "Хан" — это кто? — поинтересовалась килианка.
— Это корабль друзей босса.
— Ребята, а вы не хотите к нам? — Эха подергала кончиком поднятого кверху хвоста.
— Я бы подумал, если бы вы так грубо не прервали наши забавы, — недовольно буркнул Кол, сползая с Евы. Желание сунуть свой член в кого-нибудь у гурталина начисто пропало.
— Это не проблема, — Эха улыбнулась, показав зубки.
Она оказалась права. Уже через минуту для Кола не было проблемой свернуть горы.
Ну а Ева никогда не была против группового секса.



Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья.
Левая стена - Синий Лед, правая стена - Алый Огонь...
(с)


Лирика: Волчица Катерина впервые робко переступила порог Логова 7 марта 2007 года
 Анкета
Вольф_Терион Дата: Воскресенье, 12-Июн-2016, 04:48:58 | Сообщение # 509     В браке
Ранг: Зрелый волк

Постов: 1006
Репутация: 130
Вес голоса: 4
392-е сутки, Централь, Стона, отель.

Сны бывают очень разные. Одни бывают до невозможности реальными, словно переносишься во времени назад, в те дни, которые прошли, видишь их заново, как впервые. Настолько они совпадают с реальностью, в мельчайших подробностях, что даже начинаешь сомневаться, а правда ли снилось то, что было на самом деле? Разве возможно так точно помнить то, что произошло месяцы, годы назад. Сомнение обоснованное, ведь вне царства Морфея почти невозможно столько точно и ярко восстановить события, так точно увидеть всё, ибо органическая память несовершенна с грани считывания информации и это нивелирует на нет всё её преимущества с точки зрения объёма памяти. Что толку иметь сотни террабайт информации, если не можешь ими воспользоваться?...Но каким-то невероятным чудом во сне словно органическая память попадает в руки умелого программиста, который неведомыми алгоритмами заставляет её выдать чёткую и ясную информация в понятном виде. Пожалуй, если так и во сне действительно задействуются неясные доселе механизмы, то вполне очевидно почему столь тяжело снова восстановить в бодром состоянии что же снилось. Ведь механизм этот при бодрствовании отключен и активировать его мы осознанно не в силах, прочем, несмотря на то, что восстановить сон индивид не в силах, он всё же, парадоксально, но факт, абсолютно уверен что видел всё очень подробно и чётко. А не иллюзия ли это?...
В пользу этого вопроса является в лучах истины то знание, что есть и другие сновидения, в отличии от первых, якобы идеально детальных, прозрачных как бриллиант чистой воды, представляющие собой искажённую реальность. Они такие, словно реальные события тот же неведомых Программист в порыве вдохновения или юмора ради пропустил через дифракционную решётку из того, что обтекаемо зовётся «фантазией», «воображением». В итоге на сонное сознание свет проснувшейся памяти о минувших событиях падает пресловутой дифракционной картинкой, в которой какие-то спектры событий из памяти получаются ярко выделенными, явно видимыми для восприятия, то время как другие события попадают в область дифракционных минимумов и, проснувшись, их практически невозможно вспомнить. Из-за этой приглушённости индивидом эти «минимумы» воспринимаются как нечто если и реальное, то крайне незначительное. Индивид лучше всего помнит яркие цветные полосы, отпечатавшиеся на экране своего сознания, по ним он и судит о своих воспоминания. Но это опрометчиво, ведь этот неведомый Программист Памяти Мозга любит пошутить и в чистую, хоть и нарезанную на спектральные полосы память, вполне может добавить то, чего в принципе не могло быть. Появляются какие-то странные детали, а порой и вовсе получается непонятный винегрет, но всё же если так, то, порассуждав и самостоятельно вынув из памяти хоть что-то, можно понять, сколь сон близок к реальности.
Гораздо тяжелее в иных случаях которые, к сожаление, а может быть и к счастью, встречаются гораздо чаще. В этих случаях Программист поступает диаметрально противоположно, собирая «видео» по кусочкам далеко не из реальности, реальность тут в лучшем случае компонент, если не вообще только лишь приправа. Тогда сон это всего лишь набор либо из тайных желаний человека, из его фантазий, из его надежд и веры. Всё это Программист рубит на кусочки, перемешивает между собой, создаёт странный мир вокруг, о котором нельзя ничего сказать после пробуждения хотя бы потому, что он не статичен, он словно из жидкого мимикрирующего пластика, такой же фальшивый, но при том столько похожий на реальный мир. Этот мир не конечен, но и не бесконечен. Не конечен потому, что есть бесчисленное множества комбинаций самых разных факторов и видов материи, определяющих этот мнимый мир и просто так представить сколь разнообразен и невероятен он может быть просто невозможно. При бодрствовании даже самый последний фантазёр всё равно остаётся слишком рациональным, чтобы в полной мере вообразить всё то множество пространств, которые рождаются в свободном разуме умершего сном индивида, эти пространства во истину могут сочетать в себе самые невероятные вещи, а уж говорить о какой-то реальной физики этих миров и вовсе не стоит. Не бесконечен он же по той причине, что он есть порождение хоть и очень мощного, но ограниченного в ресурсах компьютера под названием «мозг». Поэтому сей мир скорее есть огромная меняющаяся сцена, сцена с бесконечностью декораций, но имеющая ограниченную площадь. Отсюда и возникает порой то самое чувство неожиданной смены места действия, это компьютер не может обеспечить ровной сшивки динамической сцены сна. Реальность же здесь скорее наполнитель, ведь основной сюжет и героев истории гораздо проще взять из реальной памяти, нежели придумать. Но ставятся в таких снах эти герои и события в такую физику и функцию изменения всего в мире, что вспоминая при бодрствовании сон, он кажется бредом человека в лихорадке. Безусловно, если человек сосредоточится хорошенько, то он сможет понять истоки тех или иных событий в таком сне, поймёт почему именно такие персонажи играют в нём такие роли и почему сегодня такие декорации, но это слишком долгий процесс, а сны имеют свойство очень быстро забываться. В итоге такие сны можно описать названием «Оливье из кусочков правды, заправленное Чёрным Майонезом фантазии».
Но сны Азри, за исключением, возможно, нескольких моментов и некоторой путаницы событий, были исключительно из категории «основано на реальных событиях». Не последнюю роль в этом играло и то, что длай по природе своей никогда не числился богатым на фантазии товарищем.
Задолго до событий настоящего времени...
Комфортно-прохладный ветер приятно ласкал лицо. В нём отчётливо чувствовались нотки цветения самых разных растений, многие из которых, а скорее даже большинство, были абсолютно нетипичными для Вермальта. В городах садах длай собирают лучших представителей растительного мира со всей галактике, стараниями генетиков, селекционеров, ботаников, эти растения учатся существовать в непривычных условия, рядом друг с другом, образуя невероятное зрелище в настоящем подземном царстве. Где ещё можно увидеть Земной хвойный лес в окружении необычных деревьев с иссиня-чёрной листвой? И при том увитых вермальтскими светящимися лианами, при этом весь этот пейзаж находится в окружении кристально-чистого озера, кольцом опоясывающего сад, которое наполнено кружевами водорослей, в которых, если приглядеться, можно углядеть симпатичных серебристых рыбок с фиолетовым рисунком на чешуйчатых боках. В очередной раз длай доказывали, что под землёй жизнь отнюдь не мрачна и тускла, а наоборот, поярче чем на иных планетах на поверхности. А возможно потому Вермальт и имеет странных и интересных деталей, возможно от того длай столько и вкладывают в развитие, что знают о трудностях существования не по наслышке. Они не эксплуатируют мир только лишь себе во благо, медленно уничтожая его, они стараются улучшить его, жить с ним в симбиозе, ибо стоит им хоть немного высосать из мира лишнего, как шаткий баланс жизни рухнет. Потому на большой глубине вдруг можно встретить чистейшие озёра, подышать свежим, прохладным воздухом, погреться в лучах освещения, столь подобного по своему спектру тем светилам, под которыми можно спокойно жить. Длай способны на компромиссы, когда считают это необходимым. В чём-чём, а в потребительском отношении к своей планете длай точно нельзя обвинить...
В целом во всех городах Вермальта воздух был очень чистым, но вот города-сады выделялись особенно. Они были бриллиантом в короне длай, одним из чудесных произведений этой расы. По какой именно причине Азри и Аннэтт негласно первый день каждого своего отпуска проводили именно в каком-либо городе-саду Вермальта было сложно сказать. Возможно, несмотря на то, что они оба были ярыми материалистами, предпочитающими технику всему прочему материальному мире, им было не чуждо любование нерукотворными шедеврами. Наверняка они получали наслаждения от прекрасных видов, от ощущения вокруг себя жизни. Жизни там, где вообще-то её не должно было быть, жизни там, где она зародилась невероятными усилиями многих поколений. Подобное внушает надежду на будущее. Ведь даже если постепенно полумёртвая каменная планета обросла жизнью, то наверняка более простые чудеса вполне возможны. Главное приложить усилие. Азри и Аннэт часами могли гулять по какому-либо городу саду. Безусловно, они бы чувствовали себя счастливыми и в любом другом месте, находясь рядом друг с другом, собственно, они это подтверждали каждый раз, как возвращались на место дислокации своей эскадры, доказывали каждый раз, когда вместе, бок о бок в стальных телах истребителей, вылетали на какое-то задание. Чувство счастья они испытывали друг от друга, но окружающая обстановка, эмоции окружающего мира, всё равно добавляли приятную нотку в настроение их отношений. Точно так же, как хорошему вину добавляет приятные нотки вкуса маленький кусочек Дор Блю, съеденный после глотка вина. И вино и сыр прекрасны сами по себе, но вместе они дают новую пикантную нотку.
Порой им надоедало просто так гулять и они отправлялись в какой-нибудь из туристических районов городов, где на пару предавались самым разным развлечениям, начиная от самых разных аттракционов и заканчивая походами в кинотеатры или на концерты(оные безусловно проводились и на Вермальте, а вы что думали, это же не тюрьма, в конце концов). Но ещё чаще, когда им не хотелось заниматься ничем из вышеперечисленного, они находили уютную гостиницу и порой на сутки-другие исчезали для окружающего мира, растворялись друг в друге под покрывалом из страсти, в сумраке удовольствия. Тогда для них не существовало ничего кроме них самих, тепла друг друга, ведомого только им ритма движений и палитры неописуемых чувств.
Но сегодня они предпочли реализовать день тихой романтики. Да ещё какой романтики. В Саннжас—Сааре недавно наступила пора цветения. Во всех городах она была в своё время и незаметно управлялась климатическими установками. В эти дни город-сад не просто был увит самой разной растительности, но и в буквальном месте цвел всеми возможными и невозможными сочетаниями цветом, а ароматам, царившим в городе, могли позавидовать самые лучшие парфюмерные лаборатории. Азри аж за месяц заранее зарезервировал место в одном из лучших ресторанов этого города, с лучшим видом на цветущий парк в кольце озера. К счастью, Аннэтт была на его волне и охотно согласилась с выбранной длаем культурной программой. Само собой, она не знала чем вызвана такая неожиданная романтика, выбивающаясь даже из их обычного, очень разнообразного и разнопланового метода проведения совместных отпусков. Всё же чего-чего, а засиживаться на одном месте без движения вот так, в тихом месте без всяких компрометирующих поз они себя и не позволяли толком, это была слишком большая роскошь для отпусков по неделе раз в четверть года, не стоило тратить эти дни на обогрев какого-то одного района.
– Почему ты сегодня такой молчаливый? Будто задумал что-то недоброе... – С несвойственной для себя нежностью произнесла Аннэтт. Подобные нотки в её голосе если кто и слышал в последнее время, а может и ранее, то только Азри. С другими же она общалась с теми же вызывающими, острыми и холодными нотками, подобными ледяным клинкам, с какими обращалась когда-то к Азри, во времена их соперничества. Порой забавно наблюдать, как могут меняться отношения между индивидами. Одно время они друг друга терпеть не могли и при любой возможности были готовы с радостью вонзить друг в друга словесный кинжал, причём не просто вонзить, а прощупав остриём самое болезненное место, поближе к эдакому «нерву проблемы». Или же, находясь в благодушном настроении, они не замечали друг друга. Но в один момент всё изменилось. В один момент, даже в один вечер, а может в одну секунду, в ту секунду, когда они находились на грани катастрофы из-за своего соперничества, они словно увидели что-то друг в друге, что-то такое, что словно активировала противополярности друг другу их внутренних эмоциональных магнитов, в один момент их словно притянуло друг другу. По началу они думали, что та ночь после их полёта была первой и последней, что страсть между ними в ту ночь была ничем иным, как просто порождением стресса, потребностью сбросить эмоциональный груз. Но очень скоро они осознали ошибочность своего предположения. Несколько дней после той ночи они не виделись, ибо дел у них было немало, как-никак впервые им предстояло покинуть свою родную планету, свой дом, на очень долгое время и они не знали, вернуться ли сюда вообще когда-нибудь. Жизнь военных, а тем более военных пилотов, порой закидывает очень далеко и очень надолго. Но как только дела были улажены, Азри совершенно случайно пересёкся с Аннэтт в космопорте, перед отлётом. У них тогда сам собой завязался ничего не значащий разговор, но подобный разговору давних друзей, столько ненавязчив для обоих он был и приятен. Они легко находили о чём поговорить, что обсудить, чем поделиться друг с другом, их разговр был лёгок как прохладный летний ветер на берегу глубокого, чистого озера, дующий вечером после знойного солнечного дня, иссушающего землю. Этот ветер освежал эмоции каждого из них, вдыхал какую-то новую волю к жизни. Словно каждый из них до этого по настоящему не общался с кем-либо, а лишь старался играть роль, но теперь, за кулисами, наконец-то смог снять маску и заговорить с миром своим голосом, подставить чужому взору своё настоящее лицо. Их разговоры, в итоге, умудрились продлиться до самого пункта назначения, до космической станции обороны, куда их определили по распределению, сразу обоих. И опять-таки, можно было бы сказать, что и их разговор по пути на станцию был просто способом приятно провести время, дабы не томиться в ожидании. Однако, их общение не прекратилось и на станции, причём не только потому, что они оказались в одной команде, в одном звене. Вероятно, им нравилось общество друг друга. И нет, они не выглядели влюблёнными идиотами, они носились за ручку каждую минуту, не доставали друг друга вечными сообщениями и записочками. Порой, когда всё же дела разделяли их, они вполне спокойно это переносили и даже не особо переживали по этому поводу. В общем-то, в это время они просто делали то, что было необходимо и в осознанном смысле даже не вспоминали друг о друге, но как-то подсознательно, они друг друга, конечно же не забывали и порой друг о друге им их подсознание напоминало. Это походило на далёкие раскаты грома в мыслях, раскатах, которые в солнечный день напоминают о том, что и грозы могут застать в любой момент, что существует что-то, что ты не держишь постоянно на доске осознанного. Точно так же и они порой вспоминали друг о друге и им вдруг хотелось просто пересечься и поболтать. Но стоило им встретиться, как их общение тут же вспыхивало как пропитанные бензином угли. И их разговоры раз от раза менялись, становились более глубокими, они были словно два зверя, осторожно узнающих друг друга. Сначала они затрагивали самые общие темы, но со временем они становились всё более и более взаимно откровенными, проясняли друг о друге те части повести, написанные невидимыми чернилами, которые для обычного стороннего читателя были не видны. На самом деле, практически невозможно было сделать дискретной динамику развития их отношений, ибо они так плавно и незаметно перескакивали по лестнице взаимоотношений вверх, что и сами этого не замечали. Нет, конечно, можно было условно поделить их отношения на периоды вроде «первая встреча-первый случайный секс», «первый случайный секс-узнали_то-то_ и_то-то_друг_о_друге». Но подобная дискретизация была бы очень условной. Поэтому, проще сказать, что просто в один неуловимый момент их манера общения изменилась. Так, например, холодные нотки из голоса Аннэтт исчезли и Азри увидел, что в действительность Аннэтт гораздо мягче, чем та девушка, которую он знал до их выпуска из академии. Менялись мельчайшие детальки, но каждая из них была существенна. Голоса, движения, взгляды, всё поменялось. Так, например, появился этот тёплый, немножко игривый, с весомой долей властности, но при этом нежный взгляд Аннэтт, которым она сейчас оглаживала Азри. Сейчас в её взгляде помимо прочего отчётливо читалась лёгкая улыбка. Любопытная деталь, может кто-то скажет, что это глупость, но вот кто-кто, а длай безупречно ухитряются определять эмоции собеседника по взгляду. И уж в чём тут дело неясно, мимика тут уж точно не при чём, ибо на мимику длай скуповаты. Впрочем. Не такая уж глупость, всё же не зря зачастую чужим собеседникам сложно смотреть друг другу в глаза, ибо это будто что-то интимное. И, возможно, именно поэтому люди побаиваются мёртвых искусственных глаз, потому, что за ними они не видят эмоций, чувств собеседника, это всё равно что смотреть в закрытое маской из толстого металла лицо человека. Азри чувствовал взгляд Аннэт и потому очень быстро вынырнул из вороха мыслей, перевёл взгляд с сада на обсидианового цвета глаза Аннэт и снова застыл в молчании. Оказалось, сказать то, что он хотел, было гораздо труднее, чем он думал. Но и не сказать этого он не мог, ибо не привык отступать от своих планов. Собравшись с духом, он всё же начал медленно подбираться к самой важной теме из всех, которые они затрагивали или могли затронуть в своих разговорах. Он старался говорить спокойно, но в его голосе предательски проскакивали искорки волнения.
– Насчёт недоброе не знаю, но вот то, что замышляю это точно. – В голосе Азри прозвучала лёгкая весёлая и несколько нервная нотка. – Но вообще, я хотел сказать тебе кое-что важное. Может быть даже то, что ты уж точно не ожидала от меня когда-либо услышать. Я долго думал как это сказать, но...Чёрт, представлять это было легче, чем осуществлять... – Азри на секунду прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Аннэтт его не торопила, ибо усвоила, что порой, в минуты особых откровений, торопить не стоит. Наконец, азри заговорил снова, ещё более осторожно, а от волнения, скрываемого, его голос стал неправдоподобно ровным и спокойным, без лишних интонаций.
– Я часто задумывался о том, как у нас всё складывалось. Когда-то, скажи мне кто-либо что мы будем хотя бы просто общаться и при этом между нами не будет атмосферы близкого взрывая, я бы рассмеялся и сказал что он несёт чушь...
– Знаешь, я тоже так думала. – Не удержалась Аннэтт от комментария и легонько шевельнула приротовыми наростами в знак улыбки. – Извини, продолжай.
--Эм...да...Так вот, о чём я там...А, вспомнил, я же излагаю, да. Так, значит вот что. – длай явно намеревался поставить рекорды по самому бессмысленному и долгому предисловию к написанной речи – ...Я бы не поверил, если бы мне сказали, что у нас может быть что-то большее, чем соперничество. Но, давай смотреть правде в глаза, мы оба ошибочно отвергали некоторые варианты развития событий. Теперь убедились, что они реальны, эти события. Но, мне кажется, что нам нужно шагнуть дальше. Ты мне не безразлична, но, это и так очевидно. Но...Я не уверен как это стоит сказать точнее, такому меня не учили в академии...По-моему, командовать флотом и то проще, чем говорить такие слова. – Азри фыркнул, усмехнувшись таким образом, после продолжил, стараясь изо всех сил держаться спокойно. – Буду краток всё же, ибо иначе это обещает затянуться на очень долгое время, а у нас с тобой найдётся много других дел, думаю...ммм...В общем, в последнее время я задумываюсь, что хотел бы провести с тобой оставшуюся жизнь, как бы громко и самонадеянно это не звучало. Поэтому... – Азри расстегнул верхнюю магнитную застёжку и извлёк из внутреннего кармана достаточно крупный футляр из настоящего дерева, чёрного цвета. Вдохнув полной грудью щелкнул замком и поднял крышку. По окружающему пространству пробежались световые блики, это искусственное светило города отразилось от идеально отполированной поверхности изукрашенного прекраснейшей резьбой браслета из лёгкого металла. Браслета, преподнесением которого длай обычно выражают своё желание связать свою жизнь с другим индивидом. Это был тот же браслет, который когда-то он хотел преподнести Кхателриане перед её уходом.
Стоит сказать, что подобный жест по меркам длай(пдарить обручальный браслет, который когда-то предназначался другому) считается вполне нормальным и даже логичным. Сам по себе браслет, если буквально говорить, говорит за предоставляющего его длай что-то вроде «Займи же это место в моей жизни и пусть каждый знает, видя этот браслет на твоей руке, что место рядом со мной в моём жизненном пути занято тобой». Если когда-то кто-то не принял подобное преподношение, значит он просто напросто отказался занять именно это место. Или же, при разводе, когда браслет возвращают, это означает, что все обязательства меж супругами сняты, они полностью свободны друг от друга, подозревать их в какой-либо связи уже нельзя, что место рядом с каждым из индивидов впредь свободно. Для длай их супружеское прошлое это именно прошлое, среди длай в браках редко возникают какие-то разногласия при разводе, обычно всё происходит тихо и по обоюдному согласию, без всяких недоразумений. Вот и сейчас Азри буквально предлагал Аннэтт пролететь космос жизни в одном с ним кораблей.
Теперь настала очередь молчать Аннэтт. Азри внимательно всматривался в её глаза, он ловил каждое её малейшее движение, он вслушивался в её дыхание. В её взгляде читалась смесь озадаченности, удивления, радости, задумчивости и просто маленькой шокированности подобным предложением. И это несмотря на её весьма крепкий и твёрдый характер. Подобный жест, воспринимался среди длай серьёзно и значил многое. Опять-таки, сложно сказать какие моральные рычаги столь крепко удерживали длай в узах брака при их создании, но что держали они крепко – факт. Аннэтт наконец-то перевела взгляд с браслета на Азри. Из её глаз испарилась вся властность, она казалась хрупкой и беззащитной, словно этот браслет выжег всю её невидимую защиту и стальной стержень внутри. Голос её звучал нежно и тихо.
– Я...Почему ты уверен, что хочешь быть со мной и связать себя...так?..Мы ведь знакомы совсем недавно, ты мало что обо мне знаешь...
– Как и ты обо мне. Но, оставаясь на том месте, где мы есть сейчас, дальше мы и не узнаем друг друга. А если и узнаем, то нескоро. Я не хочу торопить события и готов подождать сколько нужно твоего ответа. Это важный шаг, и очень большая ответственность, для нас обоих. Но я готов нести эту ответственность. Я вижу самый лучший вариант своего будущего только рядом с тобой. Я долго думал о...о подобном развитии наших отношений, обдумывал что нам делать дальше...думал, как сказать тебе об этом, думал, как нам узаконить наш брак по законам Совета, думал, как мы будем жить после этого...Это обдуманное решение и...-- Азри вдруг запнулся на полуслове, его речевой поток прервало то, что было переломным моментом в его жизни. По его руке, всё ещё держащей открытую шкатулку, скользнула ладонь Аннэтт, другая её рука извлекла из шкатулки браслет. Металл сверкнул...Замочек защёлкнулся на руке девушки.
– Я согласна, согласна быть с тобой навсегда, навсегда рядом...
К сожалению, неведомый Программист будто решил, что Азри хватит сладких воспоминаний. Последнее что он запомнил в светлой части сна, это счастье в глазах Аннэт, тепло её руки, на которой красовался браслет, отбрасывающий блики на окружающий мир...Он навсегда запомнил тот миг, ведь они тогда поклялись друг другу прокладывать путь в жизни бок о бок, общими силами преодолевать трудности...Но не все трудности можно преодолеть даже общими силами, ведь Смерть всегда сильнее самой сильной любви...
Яркий радостный день разорвала чёрная темнота космоса. В космосе нет звуков, даже с эмуляторами ты не услышишь криков боли и шипения горящей плоти на живом теле. На теле любимой.
Вспышки резали глаза, штурвал дрожал в руках, перед глазами истерично моргали информационные терминалы с предупреждениями, но Азри не видел их сообщений, он видел лишь огонь перед собой. Огонь, которого в космосе не может быть. Огонь с чёрными прожилками Смерти, поглощающий истребитель Аннэтт в последний день настоящей жизни Азри. Ему было безразлично в эту секунду, что по телу его собственного истребителя пляшут лучи зенитных лазеров, выжигая рассеивающий слой. Он смотрел лишь на Z11-й, медленно растворяющийся в космосе. В какой-то момент вспышки исчезли, а тьма стала и вовсе непроглядной. Тела истребителей исчезли, исчезли крейсеры извергающие невидимую для глаза смерть зенитных орудий, но прекрасно ощутимую плотью. Но не исчез кроваво-чёрный огонь, вытягивающий жизнь и выжигающий радость из мира. Не исчезла Аннэт, стоящая в этом огне. В глазах её боль и мольба. Рука с браслетом протянута к Азри, но длай не может шевельнуться, у него нет тела в этом мире. Хочется выть, но у него нету голоса, у него нету ничего, он не из этого мира. Этот мир живёт по своим законам и чётко отмеряет долю радости и долю страдания вошедшему в него. Ему безразлично, что проснувшись человек будет продолжать ощущать боль и дальше, что это нарушения баланса. Для него есть баланс только в себе. Он даст поровну боли и счастья в себе, на реальную жизнь ему плевать, он не знает о ней. Мир Сна не знает о Мире Реальности.
С протянутой руки падают капли расплавленного металла вперемешку с горящей плотью, странно стекающей с руки, словно она из воска. Бесшумный крик разрывает перепонки, ноздри жжёт запах смерти. Её больше нет, никого рядом больше нет, он один. Один в полной тьме. Больше никого нет...
Азри не вскочил с кровати. Его тело было твёрже стальной балки, пальцы мертвой хваткой сжимали простыню кровати, глаза остекленели и смотрели в потолок, дыхание прерывистое, сердце бешено бьются мелкими толчками, будто хочет остановиться, но не может. Это сон. Только сон. Длай повторяет это себе мысленно, пытается повторять, но мысли забиты огнём, тьмой и смертью. Проходят минуты, похожие на столетия. Тела словно нет, так затекли напряжённые мышцы. Наконец, спазм потихоньку отпускает. Азри с трудом, словно столетний старик, поднимается с кровати, садится на край, смотрит мёртвым взглядом в пол. Браслет. Плавится. Азри не осознавая себя идёт к сумкам, берёт кейс, открывает, достаёт браслет. Нет, не тот, лишь похожий. Тот, который он подарил Аннэт сгорел, его больше нет, но есть его брат. Тот, обручальный, был чист и предвещал светлое будущее. Этот создан из обломка истребителя Аннэт. Блестящий, гравированный, красивый, но только внешне. Внутри же это кусок боли, память о смерти, сгусток тьмы в сверкающем металле. Почему он его сделал...Азри не мог сейчас сказать. Странное напоминание для длай, длай не помнять боли или не хотят помнить, но Азри видимо хочет. Неизвестно. Зажав в руке браслет, так крепко, что едва ли не мнёт его, длай идёт к мини-бару. Жидкость из первой попавшейся бутылки жгёт горло как жидкий метал плавящегося браслета из сна. Во рту привкус горящей плоти. Ещё глоток крепчайшего напитка. И ещё. И ещё. Спирт вымывает вкус смерти. Понемногу Азри возвращается в мир. Это только сон, надо жить дальше. Что было, то было. Но легко ли отбросить то, что стало частью тебя? Без боли мы никто, она делает нас живыми. Любые эмоции важны. И боль одна из них. Надо уметь чувствовать всё. Но нужно и уметь контролировать свои чувства, обращать их в силу, двигающую вперёд. Ещё глоток. Азри понемногу приходит в себя и понимает, что что-то холодит лицо. Прикосновение, солёная влага...Слёзы? Да. Бесшумные, всего пара слезинок, больше не положено, больше это слабость. Непозволительная роскошь для такого как Азри. Ещё глоток и глубокий вдох, шаги через комнату мёртвым, бесчувственным жёстким шагом. Снять затемнение со стёкол. Азри прижимается лбом к холодному стеклу. Ещё ночь, он спал всего несколько часов. В городе мерцают огни, стоит пелена из слёз неба. Пусть небо поплачет за него, ему можно. Для военного слёзы это позор. Последний глоток и последний вздох. Левая рука сжимается на бутылке. Механике не составляет труда превратить бутыль в мелкое стеклянное крошево. Сам Азри становится как механизм, в глазах гаснут эмоции, он становится сосредоточенным и спокойным, город внизу успокаивает. Жизнь продолжается, главное, что жив он. Пусть он и один, полностью один. Ему не с кем поговорить, но это неважно. У него нет никого, но и это неважно. Важно лишь то...пока он не знает что, мысли не идёт, слишком пусто в голове сейчас. Пройдёт час и он станет прежним, оттает, но и забудет о сне. А пока, пусть город внизу живёт, пусть плачет дождь, а он посмотрит на мир со стороны...Мир спокойно проживёт и без него.
 Анкета
Призрак Дата: Суббота, 25-Июн-2016, 03:07:36 | Сообщение # 510    

Клан Белого Лотоса
Синий Лед

Постов: 24348
Репутация: 968
Вес голоса: 9
…Фалтэон, неиспользуемый туалет третьего яруса

Секс с гурталином — досуг весьма специфический. Что такое мягкость, эти ребята не знают в принципе, они работают в основном на скорость, что уже ограничивает круг любителей позабавиться с представителями этой расы. Второе ограничение — крайне суженный выбор поз, в которых не слишком гибкие во всех местах гурталины могут совершать успешные фрикции. Ну и, наконец, третье ограничение заключается в размере полового члена самца-гурталина, которого с удовольствием примет в себя далеко не каждая самка другой расы.
Эха, конечно, знала, на что идет, и уже имела некоторый опыт в сексуальных утехах с гурталинами мужского пола, и уж, конечно, не раз пересматривала «Любовь и позы», чтобы знать, к чему быть готовой в жизни. За свою сотню лет Эха много чего и с кем перепробовала также и на собственном опыте, и в принципе была готова практически на любой контакт, кроме лишь тех вариантов, где ей причиняли боль. Причинить боль партнеру она могла, если тот просил, без особых восторгов, но и без возражений, лишь только применительно к себе подобные игры Тахири не любила. Для любого килианина секс — это же такая естественная потребность, такое каждодневное действие… вот кому понравится, что во время простого и каждодневного действия, например, питания, его будут бить током или колоть иглами?
Эхе достался Кол, Еве — саахшвет Мариш. Пока вторая пара только разогревалась, первая была уже полностью готова: с гурталина едва ли слюни не текли от перевозбуждения, ну а Эхе никогда дополнительной стимуляции не требовалось.
— Готова? — Кол положил руки Эхе на плечи, нажал вниз, приглашая килианку встать на четвереньки.
— Можешь не спрашивать, — на одну сторону усмехнулась Эха, исполняя требуемое от нее действие. Тахири мягко опустилась на колени и на ладони, подняла кверху хвост, слегка выгнула спинку, ожидая проникновения. И Кол не заставил ждать ни одной лишней секунды. Капитан «Хана» вошел так грубо и резко, что килианка вскрикнула как от неожиданности, так и от боли. Она хотела податься немного вперед, но Кол стиснул ей плечи своими сильными руками так, чтобы килианка не могла никуда сместиться ни на сантиметр. Когти Кола неглубоко вошли в кожу Эхи, но проткнули ли ее до крови, килианка могла пока только гадать.
— Эй, п-полегче, — Эха попробовала дернуть левым плечом, но с таким же успехом она могла пробовать вырваться из мертвого захвата каменной статуи. Хорошо, что Кол хоть не перекладывал на нее сверху свои триста килограмм живого веса.
Первые несколько тактов движение шло тяжело и причиняло неприятные ощущения, но по мере того, как организм Эхи вырабатывал все больше естественной смазки, секс становился все легче и приятнее. Если бы не то, как сильно Кол сжимал ее плечи, то Тахири такой секс бы даже начал нравиться; а так она испытывала двоякие, смешанные ощущения. Еще радость умаляло то, что из-за хватки Кола двигаться самой было практически невозможно, и Эха могла участвовать в процессе только играя мышцами влагалища, но не двигаясь всей собой вместе с Колом. Активный, пассивный секс — организму килианина все равно, он и так и эдак в равной степени получит то, что ему необходимо, но лично Тахири предпочитала не просто активную, а доминантную роль.
То, что ей было надо с точки зрения физиологии, Эха уже получила от Мариша; с Колом она только хотела развлечься. Кол тоже хотел развлечься, но делал это по-своему: с какого-то момента он начал кусать Эху за спину, за шею и за уши, причем за уши сильнее и больнее всего. За один особенно неудачный укус гурталин даже продырявил Эхе ухо в двух местах. С последнего сорвались и упали на пол тяжелые капли крови, окрасив воздух в цвет охоты, распаляя гурталина еще сильнее. Теперь Эха уже не радовалась, теперь она только терпела и ждала, пока все закончится, опустив голову и, насколько возможно, прижав уши к голове. Левое, прокушенное, болело очень сильно, заглушая все возможно приятные ощущения от секса. Оно горело огнем, и сейчас Эха хотела только оказаться в спокойном месте и приложить лед к больному месту. Она снова попробовала дернуться, но Кол снова не пустил ее ни на сантиметр. Килианка зажмурила глаза, ощерилась, подняла шерсть на загривке, но продолжила молча терпеть. Уже просила «полегче», и больше не будет. Гордость не позволит.
Секс гурталина всегда короток, думала Эха, никогда не занимает больше пяти минут, но она ошиблась. Случилось то, чего никто не мог ожидать, в том числе и сам Кол: секс перешел во вторую фазу.
«Перешел» — потому что ни один гурталин не может контролировать это событие. «Вторая фаза» — это особые фрикции, мелкие и очень частые, заканчивающиеся мощным семяизвержением. Эта фаза рассчитана не просто на секс для удовольствия, а на осеменение самки. Изначально это в принципе был единственный вариант полового сношения у гурталин, но с приходом цивилизации они научились кое-чему новенькому для себя, а именно стандартному многим расам варианту секса, с одной стороны приносящего им удовольствие, но с другой не приносящего им потомства.
Исконно-расовый секс гурталин пусть не кардинально, но все же довольно сильно отличается от секса, обычного для других рас. В исконно-расовом внешняя оболочка члена гурталина раскрывается, входя поперечными ребрышками в борозды нутра самки, «цепляясь» за них, чтобы дальше работать только мягкой, чувствительной, внутренней областью, и завершить дело точно направленным мощным потоком.
У килиан никаких таких борозд, конечно же, не существует. Внезапное расширение внутри себя Эха встретила, не удержавшись от крика, потому что теперь ей стало по-настоящему больно. Кол не «зацепился» нормально, но при этом начал исполнять быстрые малоамлитудные движения, травмируя килианку все больше.
— Эй, прекрати! — Эха уже по-серьезному попробовала сбросить Кола с себя, но ей это не удалось. Кол не пускал ее не из вредности, а потому, что не слышал, не мог сделать вообще ничего разумное: сейчас он был в полной отключке и был способен делать лишь то, что приказывают ему инстинкты.
Сказать, что Эха перестаралась с феромонами — ничего не сказать. Но почему так вышло…? Раньше же все было нормально…? Или дело в Коле?
Ева, наблюдавшая за второй фазой, раскрыв рот, думала именно о последней названной причине. Медичке уже было не до Мариша, и, в отличие от Эхи, своего партнера гурталинша сбросила с себя с легкостью, как пушинку.
— Кол. Кол, перестань! — Ева в одном прыжке оказалась рядом с возлюбленным, наотмашь ударила его по лицу. Гурталинша видела, как больно Эхе, как она извивается под Колом, как по ее лицу из-под с силой сжатых век текут слезы, и жалела девочку, прекрасно представляя себе, как врач, последствия для нее от такого процесса. Жалела, хотела помочь, хотя и знала, что достучаться до капитана «Хана» сейчас практически невозможно. Жалела, но не понимала, недоумевала, как вообще Кол смог дойти с незнакомкой до такого, до чего ни разу не доходил с ней, со своей женщиной. Это чувство нельзя было назвать ревностью, оно даже не состояло с ней в одном семействе, оно было скорее ближе к обиде и душевной боли; у Евы не было для него никакого определения. — Кол. Кол!!!
Еще один удар, под шею, там, где гурталинам больно. И все же Кол закончил только тогда, когда закончил его организм. Капитан «Хана», обессиленный, дезориентированный, сполз с уже в голос плачущей килианки. Звуки доходили до него как сквозь вату, зрение мазалось, Кол чувствовал себя так, как будто бы только что отошел от оглушения и не помнил, что уже произошло, и не понимал, что происходит сейчас. Мужчина потряс головой, надеясь отогнать так «мушек» побыстрее и побыстрее разобраться в том, что происходит, почему его партнерша плачет, Ева смотрит на него, как на чудовище, а саахшвет просто таращит глаза, понимая ровно столько же, сколько и сам Кол.
— Ч-что? — от ужасной и, к сожалению, правильной догадки у Кола широко распахнулись глаза. — Ева, ты хочешь сказать, что я…?
— Да, Кол, — довольно резко ответила гурталинша. — Мы с тобой еще поговорим об этом. А сейчас дай мне мою одежду.
Кол, втянув голову в плечи, будто ребенок, ожидающий порки, выполнил требуемое. Ева быстро оделась, накинула что-то на Эху, и, поддерживая плачущую килианку, повела ее к выходу из туалета, в медотсек «Фалтэона», где о ней смогут позаботиться лучше, чем сможет позаботиться гурталинский врач-протезист.
Кол и Мариш еще несколько минут приходили в себя в опустевшем туалете, прежде чем тоже оделись и разошлись по своим каютам.

Тук-тук, короткий стук, после которого Ева открыла дверь медотсека «Фалтэона».
— Тамгрикар? — заглянув внутрь, окликнула гуннара гурталинша. — Я тебе девочку привела. Позаботься о ней. Милая, ты дальше сама?
— С-сама, — клацнув зубами, запнувшись на начале слова, ответила Эха. — Тамгри?
Когда гуннар откликнулся, килианка пошла на звук. Свет от тьмы она отличала, даже очертания предметов уже начинала видеть, так что добраться до медбрата Тахири смогла без приключений. Эха сутулилась, обнимала себя за плечи, ее прокушенное ухо печально повисло, на лице в шерсти были видны мокрые дорожки слез. И кровь, капелька крови на полу здесь, и еще одна — у двери. А еще Тахири все время мелко дрожала и едва могла что-то сказать вслух.
— Кол вставил ей по гланды и завел вторую фазу, — за Эху пояснила Ева. — Скорее всего, у нее есть внутренние повреждения, кроме наружных царапин и укусов. Ты справишься с этим, или мне остаться здесь, или сходить и привести Чилигу?
— Я справлюсь, — подтвердил гуннар.
— Х-м, — Ева коротко кивнула. — Тогда я вас оставлю. Но если что — я всегда на связи. Всегда.
Гурталинша, бросив короткий взгляд на Эху, затем — на Тамгрикара, убедившись, что никому из них действительно не нужна ее помощь, покинула медотсек «Фалтэона», чтобы спрятаться в своем, родном кабинете на «Хане», отсидеться там одной, привести мысли в порядок.

… «Хан», медотсек, час спустя

— Ева? — Кол снова постучал в дверь медотсека. — Ева. Нам надо поговорить. Ты вообще там, ты меня слышишь?
Гурталин навалился на дверь, пытаясь ее сдвинуть, но та была заперта. Тогда мужчина прижал ухо к двери, но не услышал ничего, кроме тишины. И это было странно: когда Ева находилась на своем рабочем месте, там практически всегда играл дерц, даже если гурталинша принимала пациентов.
— Е-ева, — Кол закрыл глаза, привалился к двери спиной. — Я же знаю, что ты там. Ну же, открой мне. Я за тебя волнуюсь.
Долгая тишина в ответ, но потом все же короткое:
— Уходи, Кол.
— Почему? Почему ты меня гонишь? — в голосе капитана «Хана» слышалось искреннее недоумение. — Ну прости меня, хотя я не виноват, Ева! Почему ты на меня обижена? Мы же делали это уже столько раз! Неужели теперь в тебе взыграла такая сильная ревность? Да, не спорю, килианочка симпатичная, но все же по сравнению с тобой…
Ева так резко дернула дверь, что Кол буквально завалился внутрь медотсека, лишь в последний момент поймав равновесие. Послышались три коротких жалобных сигнала, возвещающих о неполадке: Ева сорвала электропривод.
— Ре-е-вность? — Ева просто пылала гневом. — Ты вообще соображаешь, что говоришь, гвардеррхаш? В твоей голове хоть что-то еще осталось? Ты что, правда не понимаешь, что сегодня произошло?
Кол, строгий и суровый капитан «Хана», звезда гурталинских спаррингов, в меру известный и вполне удачливый пират, непроизвольно отступил назад, втянув голову в плечи, сжавшись перед своей подчиненной, медичкой, занимающейся силовыми акциями не более, чем для своего собственного удовольствия.
— Т-ты что? — Кол даже начал запинаться. Он еще никогда, никогда не видел свою девушку настолько разъяренной. Ева никогда не переживала по мелочам, имела солнечный, устойчивый темперамент, и вывести ее из себя было крайне сложно. Что происходит с ней сейчас, Кол искренне не понимал.
— Я что? Это ты что! — Ева сделала шаг вперед, нависнув над Колом. — Вторая фаза, вот так просто, с первой же минуты знакомства? Сколько лет мы знакомы с тобой, Кол, но еще ни разу — НИ РАЗУ! — ты так на меня не отреагировал. Зато когда тебя с ног до головы облили феромонами, ты сразу заработал, ну а что во мне не так, чего тебе не хватает?
— Подожди, — Кол подобрался, насупился, выпрямил спину, тоже сделал шаг вперед. Они с Евой были примерно одного роста, и теперь никто ни над кем не нависал. — Во-первых, не ори на меня. Во-вторых, это та вещь, которую я контролировать не могу, и ты это знаешь. Какие ко мне могут быть претензии?
— К тебе? К нам, К НАМ претензии! Я чего только не пробовала, Кол! — Ева всплеснула руками. — Я ношу эти дурацкие широкие халаты, какие тебе нравятся, хотя в них бывает совсем неудобно! Я мажу гребни воском для блеска, хотя у меня на него аллергия, и потом целый час чешутся руки! Я научилась для тебя технике эротического массажа, я тридцать суток ходила на эти долбанные курсы, где кроме меня были одни лишь похотливые старушки! Я готовлю твои любимые десерты, хотя, боги, КАК же я ненавижу готовить! Я и феромоны эти чертовы использовала, однажды я в них просто выкупалась, а ты совершенно ничего не заметил. А теперь вот так просто…
— Подожди-и! — теперь и Кол разозлился. — Как ты можешь ставить мне такое в укор?! Я никогда тебя ни о чем таком не просил, ты делала это сама! Я не то что не просил — я даже не знал, что тебе это не в радость! То, что ты мучила себя, ты сама дура, шарга! Да если бы я знал, я бы тебя вовремя…
— Эта такая у тебя благодарность?! — на пике эмоций гурталины не уходят в ультразвук, а, напротив, начинают низко и басовито реветь. Сейчас Ева делала по регистру тубу. — «Сама дура» — это такое твое спасибо за то, что я старалась угождать твоим вкусам, заботиться о твоих предпочтениях?!
— Да, если потом ты тыкаешь меня в это носом! — в бас ушел и Кол. До этого дня он кричал на кого угодно, но только не на Еву.
— Не ори на меня! — теперь эту фразу использовала Ева, при этом сама активно используя ор. — Мне что, надо прямо тебе все говорить, чтобы твои дерьмовые мозги заработали?! Зачем нужна вторая фаза?! Я хочу ребенка, Кол, господи, ребенка! Я уже не так молода, я буду потенциальной матерью еще не так много времени! Я хочу — а ты что, выходит, никогда не хотел? Я думала, что у тебя есть проблемы определенного толка, а оказывается, все очень просто — ты не видишь во мне свою гресс! Ты сам себя подсознательно останавливаешь! Мы с тобой вместе уже шесть лет, я думала, это не просто так, я думала, это что-то да значит! Я старалась, чтобы дело шло дальше, но оно никак не идет! И все же нет, дело не во мне. Дело в тебе, и потому в нас. Ты просто не хочешь того, чего хочу я, и потому у нас ничего с тобой не получается. Наши отношения ни к чему не ведут.
— Почему же не получается, почему не ведут? — Кол протянул к Еве руки. — Ева, нам так хорошо с тобой вместе! Ты мой самый близкий на свете гурталин, ты мой лучший друг, и никаких феромонов мне с тобой не надо, чтобы мое сердце начинало петь в груди, мне хватает одного твоего взгляда, чтобы чувствовать себя счастливым! Ева, у тебя такая шикарная задница, какой нет ни у…
— Убирайся, — Ева тихо, но решительно прервала Кола.
— Ч…что?
— Убирайся, — с нажимом повторила Ева. — Убирайся из моего медотсека.
— Во-первых, это не твоей медотс…, — что во-вторых, гурталинша так и не узнала.
— Убирайся!!! — заревела она, схватила некстати попавшуюся под руку стойку для капельницы и со всей силы ударила ей Кола по лицу, разорвав подвеской ему щеку. Глубоко разорвав: на рваной, прямой, будто трещина ране моментально набухли несколько тяжелых красных капель, покатившихся вниз по лицу гурталина, разбившихся кляксами на еще недавно безупречно белом полу медотсека.
Кол поднес руку к лицу, тронул рану, удивленно посмотрел на окрасившийся багровым палец. Так же удивленно посмотрел на Еву, по-прежнему сжимающую в руке стойку для капельницы, держащую свои темные, почти как ночь, глаза, широко распахнутыми, тоже удивленными случившемуся.
Чтобы ранить гурталина — это надо и очень сильно ударить, и очень удачно попасть.
Кол развернулся и вышел из медотсека.
Ева скользнула вниз, прямо на пол, отшвырнула капельницу прочь, закрыла глаза руками и громко разрыдалась.



Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья.
Левая стена - Синий Лед, правая стена - Алый Огонь...
(с)


Лирика: Волчица Катерина впервые робко переступила порог Логова 7 марта 2007 года
 Анкета
Логово Серого Волка. Форум » Ролевые игры » Мир людей » С Третьей Космической
Страница 34 из 40«1232333435363940»
Поиск:
 
| Ёборотень 2006-2015 ;) | Используются технологии uCoz волк