[ Регистрация · Главная страница · Вход ]
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 37 из 40«12353637383940»
Модератор форума: Призрак 
Логово Серого Волка. Форум » Ролевые игры » Мир людей » С Третьей Космической
С Третьей Космической
Эрин Дата: Суббота, 24-Сен-2016, 05:07:51 | Сообщение # 541    

Клан Созвездия Волка
Ранг: Зрелый волк

Постов: 2278
Репутация: 274
Вес голоса: 5
Где-то в космосе.

Лодыжка всё ещё раздроблена, там наверняка есть осколки костей, и чёрт поймёшь, что с ней делать. Туго перемотать — всё, что придумали. Опираться на правую ногу вообще невозможно, так что приходится скакать на левой, подпираясь рукой о стену. Прыжки, впрочем, — движения куда более активные, нежели шаг, и это сильно не нравится уже развороченному боку, он отдаёт болью во всё тело при каждом шевелении. Плечо, вроде бы, кое-как вправили — оно оказалось, благо, но сломано, но появились подозрения, что есть трещина в ключице. Руку кое-как подвесили и зафиксировали.
Особенно ощутимо пришлось повозиться с челюстью. Сигиль ничем тут не мог помочь, мог быть лишь безвольной жертвой врача-недоучки и стараться не откусить оному пальцы и не вопить от боли. С попытки по счёту этак седьмой Анхель всё-таки умудрился, вроде бы, вправить оба сустава на их законные места. Правда, в процессе всех этих попыток он разодрал все швы, которые так старательно несколько часов назад накладывал на разорванную щёку Гиля. Разодрал так, что общая картина стала ещё хуже, чем была до того, как парнишка вообще попытался что-то сделать. Но это было уже ничего, когда боль прошла, Сигилю стало почти наплевать.
А вот о зубах, практически полностью снесённых с левой стороны как на верхней, так и на нижней челюстях, он жалел намного больше. Кожа-то ещё относительно быстро заживёт, всякие другие мягкие ткани следом, а вот зубы... Это надолго.
Сигиль закрыл пасть, поплескал в лицо водой, стирая с него остатки присохшей крови. Да, Хель не врал, когда говорил, что в зеркало лучше не смотреться. Охо-хо, не в таком виде некогда младший из Шаксов собирался встретиться со своей подругой.
Они с Сати познакомились ещё несколько советских лет назад, когда он таскался подмастерьем с другими Охотниками. Она была дочерью наркоторговца, который часто ввязывался в сделки с теми снабженцами колонии, которые не гнушались контрабанды.
Они встретились в живую лишь однажды, в тот редкий день, когда отец Сати взял её с собой; провели вместе меньше, чем одни советские сутки, но за этот краткий промежуток времени успели зацепить в друг друге что-то, что на годы сделало их друзьями — пусть и по переписке.
Они, наверное, ни за что бы не заговорили, если бы не одна случайно обнаружившаяся общая проблема: частичный альбинизм. В тот день Сигиль понял, что в плане насмешек ему ещё не совсем плохо. Среди нейри глаза можно скрыть за тёмными очками, слишком бледная кожа — не такой уж приметный признак, а другие расы и в принципе понятия не заимеют, что с его внешностью что-то не так.
Другое дело, когда ты принадлежишь к саахшветам — расе, известной если не всем, то по крайней мере каждому второму в галактике. И этот каждый второй хорошо знает, как должны выглядеть саахшветы, даже если сам принадлежит к иной расе. Сати не повезло. На неё всегда будут оборачиваться всё обитатели галактики. Потому что её кожа, кожа юной девушки, покрыта обширными пятнами, полностью или частично лишёнными цвета, какие бывают обычно только у старых-старых представителей её расы. Её волосы бежевато-розовые, а глаза имеют лишь едва-едва уловимый золотистый оттенок — по мнению других саахшветов всё это жуть, как некрасиво. Ей вслед всегда будут метать презрительные взгляды, и ей, в отличии от Сигиля, некуда от них бежать.
Ни что так не сближает, как общие жизненные трудности. Сначала эти двое просто выговорились друг другу о накипевшем, порадовались тому, как хорошо, когда кто-то действительно понимает все твои мелкие неприятности, даже странности типа светобоязни или слишком тонкой, легко повреждающейся кожи и смешков со стороны окружающих. Следом за жалобами пошли разговоры о чём-то более персональном, об интересах и взглядах на жизнь. Сати научила Сигиля слушать музыку и показала ему фильмы, поведала о многих других аспектах культурной жизни галасообщества — о всех тех вещах, многие из которых парень и в живую-то до того не видел.
А когда пришло время расставаться, они обменялись номерами для связи и больше никогда не встречались. Надеялись — но этого не случилось, потому что вскоре отца Сати убили, и весь бизнес накрылся. А сама Сатия, беззащитная девочка-подросток, застряла на родном Ахвешта, лишилась возможности выбираться в космос и связываться с Охотниками — и, соответственно, лишилась шанса на скорую встречу со своим белоглазым другом.
Но связь их от этого, пожалуй, стала только крепче. И с тех пор, когда кому-то из них становилось невыносимо плохо, когда нужен был совет или, наоборот, хотелось поделиться радостью — они писали друг другу длинные письма, рассказывая о себе и том, что происходит в их жизни. И даже будучи разделёнными миллиардами километров, Сатия и Сигиль знали друг о друге столько, сколько порою не ведают и те друзья, что видятся ежедневно.
И вот, наконец, настало время навсегда исправить это упущение. Стать ближе, максимально ближе. И больше никогда не расставаться, чтобы поддерживать друг друга, чтобы вместе держать оборону против чужих оценивающих взглядов...

Сигиль смерил угрюмым взглядом гладкую поверхность зеркала, невесело усмехнулся своей новой причёске. На затылке и частично макушке волосы совсем короткие, аж выпирают вверх неровными клочками. По бокам головы есть длинные лоскуты прядей, такие же более-менее длинные обрамляют лоб. Справа все остатки какой-никакой длины короче, чем слева. И всё, ну просто всё торчит в разные стороны. Выглядит до чёртиков нелепо.
Прилюдно остричь волосы — с давних пор для нейри страшнейшее оскорбление. Но Гиль понимал, что отчего-то не очень-то чувствует себя страшно униженным. То ли на фоне побоев и едва сохранённой жизни волосы казались мелочью, то ли просто унижать давно было уже некуда.
В любом случае, с этим хаосом надо было что-то делать. Сигиль бегло оглянулся и поймал в поле зрения электробритву.
Подойдёт.
Жужжащий звук разрушает тишину. На раковину белыми перьями летят без сожаления срезаемые клочки волос.

Он нагло развалился в пилотском кресле, закинув ноги на деактивированную панель управления и жадно набивал рот содержимым банки консервов. Рядом валялись ещё несколько уже опустошённых металлических тар.
— Одеваешь мою одежду, садишься в моё кресло и жрёшь мою еду. Да ты уже хорошенько обжился тут, как вижу.
Анхель вздрогнул от неожиданности, когда Сигиль навалился на спинку пилотского кресла, но не обернулся, не посмотрел на приковылявшего владельца всего, находящегося вокруг. Даже не сказал ничего — только продолжил нагло поедать консерву.
— Ноги с панели убрал и жопу поднял.
— Э, ну че ты начинаешь, я тебе жизнь спас! — возмутился парень, широко махнув вооружённой вилкой рукой.
— Считай это платой за проезд. Зад с моего места снял. Быстро.
Парнишка всё-таки, поднялся, недовольно проворчав что-то себе под нос, и вот теперь перевёл глаза на Гиля. И, странно дёрнувшись, прыснул ехидным смехом.
— Ты бы ещё ршерскую татуировку на морде нарисовал, — сквозь хихиканье выдавил он, указывая пальцем на голову Сигиля, отныне побритую до лохматого ёжика сантиметра в три длиной. Хель бегло оглянулся и сцапал с пола валявшийся там пузырёк с йодом. — Слушай, а давай мы эт сча и сделаем, а!
— Схлопнись, таракан. — огрызнулся Сигги, кое-как опустившись в кресло и тяжело выдохнув. Одно дело, когда у тебя не работает или рука, или нога. Но вот чтоб обе сразу, да ещё и с одной стороны — как же это, бездна раздери, неудобно.
— Фу. Для обладателя такой миловидной мордашки ты какой-то слишком грубый.
— За «мордашку» ты у меня ещё получишь.
Ткач обиженно надул губы, плюхнулся на пол рядом со стенкой и принялся быстро докидывать в на диво зубастую пасть остатки содержимого банки. Нет, в принципе мало кто мог соревноваться с нейри в устрашающем виде зубов, но у этого мальчишки они были и впрямь жуткие. Длинные, тонкие-тонкие, набитые впритык. Гиль на что угодно был готов поспорить, что у его внезапного пассажира резцов и клыков как минимум в полтора раза больше, чем должно быть. Позднее он заметил ещё одну странность: пять пальцев. Пять пальцев на правой руке, но четыре — на левой.
— Как фпалофь? — Анхель строил обиду недолго.
— Не болтай с набитым ртом, родичи не учили что ли. — фыркнул Гиль. — Нормально спалось, если ты считаешь обморок за сон. Сколько я был в отключке?
— А?
— Часы. Вот часы. — Сигиль ткнул пальцем на один из проецируемых экранов. — Что на них было, когда я вырубился?
— Странные у тя часы. — Ахель склонил голову к плечу. — Чой-та на них за чушь написана?
— Ты не знаешь интерсимволы? — Гиль подозрительно приподнял бровь.
— Нэх, — мотнул головой пассажир. — Откуда там!
— Про интерлингву, думаю, глупо и спрашивать. — раздражённо выдохнул Сигиль, нервно ковыряя когтем край пластыря на щеке.
— Не, почему?! — возмутился Ткач, задрав нос. — Я её понимаю!
— <О, да неужели?> — белоглазый криво оскалился на здоровую сторону лица.
Анхель глупо хлопнул глазами и смущённо потупился.
— Немного... — пристыженно выдохнул он.
— М-м, ну и сколько слов? Пятьдесят, сто? Навскидку.
Мальчишка ненадолго замялся.
— Семнадцать. — растерянно проронил он после некоторых раздумий.
— Ради всего святого, — Сигиль запрокинул голову и тихонько засмеялся. — Куда, ну вот куда ты собрался с таким словарным запасом?!..
— Учиться! — возбуждённо припечатал Хель, отложив опустошённую консервную банку и вилку.
— Чему?! Как?! — смех становился всё громче. Сигилю пришлось успокоить себя насильно, потому что хохот бередил ссохшуюся, но так и не зажившую рану на животе. — Ты староват для начальной школы, а знаний у тебя точно меньше, чем у первоклашки.
— Школы? Что это?
— Вот! Вот именно об этом я и говорю. Как ты планируешь там хотя бы просто выживать-то, придурок?
— Ну как как? Ты мне поможешь.
Сигиль опешил. Теперь пришла его очередь удивлённо хлопать глазами.
— Так-так-так, давай проясним ситуацию, — отойдя от шока, он недобро сощурил глаза и смерил Анхеля таким взглядом, что у того холодок по спине пробежал. — Я НЕ твоя нянька. Я НЕ твой учитель. Я тебе — никто. Я тебе ничем не обязан. И как только мы оказываемся на Ахвешта, я сдаю тебя властям на регистрацию и сваливаю в своём направлении. И всё! Мне до тебя нет никакого дела, Двуликий. И тебе до меня не должно быть.
— Но... нужно же держаться вместе... помогать друг другу?.. — Ткач состроил очень-очень жалобные глаза. Сигиль не понимал, всерьёз он или просто пытается давить на жалость. Учитывая то, что белоглазый понял о своём пассажире за предыдущее время, он склонялся скорее к последнему.
— Ха. Ха-ха. — Гиль театрально закатил глаза. — Это на колонии тебя так учат, хотя при этом данное правило практически не используется в действительности. Там, в галактике, ты свободен и независим. А значит, я могу наплевать на тебя без какого-либо зазрения совести.
— И тебе не будет меня жалко? — Анхель мигом перестал делать жалостливое личико и очень озадаченно наклонил голову к плечу.
— А должно? — приподнял бровь Сигиль. — Ты мне никто, помнишь? Мне плевать на тебя. В смысле, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО плевать.
— Вот и познакомились, господин Эгоистичная Задница.
— Радуйся, что узнал это прежде, чем познал на практике. Хоть подготовишься морально.

— ...Зачем тебе всё это?
— Что именно?
— Побег, образование. А как же Закон? Правила? Тхэмгаф?
— Да срал я на них, — Анхель презрительно махнул рукой.
— Как так? Да неужто тебе не забивали голову этой чушью?
— Моя мать — свальт, мой отец — ршер. Ещё нужны пояснения?
Сигиль задумчиво посверлил глазами пространство перед собой и пришёл к выводу, что не нужны.
— Погоди-погоди, ршер и свальт? Судя по тому, что ты говоришь, воспитывали они тебя вдвоём, раз оба удостоились поминания. Ршерам запрещён ход наверх. Выходит, ты с «мёртвого уровня»? — Гиль заинтересованно задрал бровь. — Но Аргер же объявил блокаду. Как ты тут оказался? В смысле... как выбрался?
Анхель широко оскалился.
— Способы знать надо! — горделиво хмыкнул он. — Но, если честно, мы с матерью перебрались наверх ещё до блока. Отец остался. Раньше я мог ходить к нему спокойно, но потом... солдаты, запрет — сам понимаешь. Но я всё равно пробирался.
— И как же?
— Вентиляция! — Хель ответил таким тоном, будто сообщал что-то очевидное. Правда, я там уже едва пролезал, но... нормально.
— Ого, — Сигиль покачал головой. — Сам додумался?
— Не, подсказали... -ла. Никогда не догадаешься, кто. — мальчишка хитро сощурил свои лазурные глаза и выдержал интригующую паузу, а потом резко выдал: — Лавира! Лавира показала мне ход.
— Вири? — Гиль удивлённо расширил глаза. — Зачем ей ход к свальтам?
— Не к сва-а-альтам. — на губах Ткача заиграла очень-очень подозрительная улыбочка. — Затем же, зачем и мне. Мы познакомились из-за этого ещё до того, как Аргер запретил вход. Она любит ходить в гости к моему отцу.
— Серьёзно? Что ж, ладно. И кто же твой отец? — Сигиль заинтересованно вытянул шею, чуть наклонив голову к плечу.
Анхель оскалился ещё шире, так, что его улыбка из обычной перешла в разряд истинно-нейрийской, в полной красе демонстрируя свой жутковатый дублированный набор зубов. Поднялся с пола и широко развёл руки.
— Ты говоришь с Анхелем Харсом, вторым сыном Сар Л'иамаха, Первого Ршера.
Сигиль ошибался, когда думал, что фамилия пацана ему ничего не скажет. О, нет. Даже ненавистник колонии не мог не знать того, благодаря кому тридцать с лишним советских лет назад чуть не погибли все Старшие. Первого и последнего революционера на «Сантархаде» — по крайней мере, за все упомненные жителями времена.
У младшего из Старших глаза на лоб полезли. Судя по тому, какой восторг от такого зрелища засверкал в зрачках у Анхеля, он был чрезвычайно доволен произведённым фурором.
— Ты — отпрыск Раклора Харса?! — Гиль давился словами напополам с воздухом. — Да как так?! Флейр и Мау ведь позаботились о том, чтобы всю его семью скосить!
— Но они не уследили за тем, чтобы он не завёл новую... — с рассеянной улыбкой пожал плечами Хель. — Они пытались, но... плохо пытались. . А мамка хорошо консперировалась.
— О, Вселенная, — Гиль запрокинул голову. — Оказывается, я ещё и катаю на борту детёныша паршивого предателя и типичной еретички.
— Эй, слушай ты, грязная пасть, — Анхель вытянулся во весь свой не по-мальчишечьи высокий рост. — Во первых, следи за языком, когда говоришь о моей семье. Да мой отец для таких как ты должен героем считаться!.. А во-вторых, ты предпочёл бы тут Тхэмгафова фанатика?!
— Тхэмгафовы фанатики ни за что не покидают улей, — Гиль сощурил глаза, недобро свёл брови. — Ой, какие мы гордые. Остынь, блоха. Твой отец грязный предатель, и я не буду брать этих слов назад. И для меня он предатель не потому, что восстал против четы моих родичей. А потому, что, попавшись, сдал тех своих товарищей, которые смогли сбежать. Он просто спасал свою жизнь. И, что ж, спас, хах.
— И вы, Шаксы, из-за этого убили его семью вместо него?!
— Никакого «вы». Не смей ровнять меня с Шаксами. — Сигиль сдавленно рыкнул. — И да, убили. Знаешь, были во Флейре нотки того, что мне всё же нравилось. Он мог казнить самого Раклора, как и всех других его подельников из командного состава. Он хотел это сделать. Но когда твой отец, в надежде спасти себя, сдал своих друзей, Флейр понял, что смерть — это для него слишком легкое наказание. Боишься умереть? Что ж, живи. Но какой ценой...
— Это несправедливо!
— А кто тут говорит о справедливости? — пришла очередь Гиля злорадно скалиться. — Его семья была невиновная — но их убили. Это несправедливо, и то правда. Но Раклор так жаждал жить... Флейр просто показал ему, что иногда жизнь может быть хуже, чем смерть.
— ...Ты лжёшь. Ты чертов лжец.
Сигиль усмехнулся, видя, как парнишка прямо посинел от гнева. Многие любили романтизировать историю Харса. Мол, жестокие Шаксы так обошлись с ним, потому что он был самым главным, основным зачинщиком... но нет. Правду знали и принимали только немногие. Раклор Харс носил статус ршера не за то, что собрал восстание, что пошёл против Шаксов — а за то, что предал своих соратников. Да, что ж, для верховной семьи он сослужил этим большую пользу в отлове преступников... но всё равно был оттого не менее отвратителен.
— Лицемер, — поправил Ткача Сигиль. — Я — лицемер. Гипокрит. Не лжец. Это во-первых. Во-вторых — разумеется, ты мне не веришь. Вряд ли твой папочка когда-либо признавался тебе или тем, вместе с кем его изгнали, почему из всех главарей восстания он один остался жив. Не-е-ет, он выдумал сказку об ужасных, беспощадных Шаксах. Что ж, я аплодирую, ловко повернул. Из паршивого дезертира в герои и мученики.
— Я тебе не верю. — поджав губы, отрезал Анхель. — И не собираюсь.
— Не верь, — дёрнул плечом Гиль. — Твоё право. Мы уже давно вышли в зону свободного выбора.

— «Гипокрит». Это что?
— «Лицемер».
— Зачем ты вставил ещё одно слово для одного понятия?
— Можно сказать, что это моя кличка. Вот ты — Двуликий Ткач. А я — Гипокрит.
— Это слово звучит странно.
— Оно из другого языка. Человеческого, кажется. Одного из.
— Человеческого? Гм... А кто дал тебе это имя?
— Один саахшвет-полиглот, который когда-то давно прокатился на корабле со мной и моим «наставником».
— Почему ты так просто говоришь мне о том, что ты лицемер? Не возникает мыслей, что я, типа, теперь не буду тебе доверять?
— Нужно мне твоё доверие! Ты всё равно не сможешь понять, когда я лицемерю, а когда — нет. Но мне вовсе не нужно, чтобы ты верил мне хотя бы в одном из этих случаев. Потому что ты мне не нужен. Потому мне и нет запрета говорить тебе такое.
— Странный ты, Гипокрит.
— Ты не многим лучше, Ткач.
— А поче..?
— Завались, лимит вопросов исчерпан.
— ...Странный и вредный.
— Заткнись, если не хочешь, чтобы стал ещё и разъярённым.


It doesn't matter what you've heard,
Impossible is not a word,
It's just a reason for someone not to try.©
 Анкета
Вольф_Терион Дата: Четверг, 29-Сен-2016, 01:25:56 | Сообщение # 542     В браке
Сообщение отредактировал(а) Вольф_Терион - Четверг, 29-Сен-2016, 01:29:08
Ранг: Зрелый волк

Постов: 1007
Репутация: 130
Вес голоса: 4
Анурах, 396-е сутки.


Нельзя сказать, что Азри совсем не умел готовить. Уметь – умел, правда его кулинарные познания были и весьма скупы, но всё же включали в себя с десяток сравнительно простых блюд, правда все они являлись типичными для длайской кухни. И познания эти не ограничивались теорией, ибо применять их на практике ему так же доводилось, правда, давным давно, ещё во времена службы, а если точнее, то в свободное от неё время во времена отпусков или же выходных. К слову, на крупных кораблях длай любой член экипажа имел возможность обслужить себя на кухне самостоятельно в свободное время и согласно своим вкусам, было бы только желание. И желание у Азри появлялось сравнительно часто в те времена, потому те малочисленные рецепты, что он знал, были неплохо отшлифованы на практике. Вот только уже очень давно, по сути с самого госпиталя, длай особенно не заморачивался с приготовлением обедов-ужинов для себя любимого и обходился широким спектром всевозможных кулинарных концентратов и полуфабрикатов, саморазогревающихся блюд и прочего, что не требовало никаких усилий для доведения себя до съедобной кондиции. И дело тут было не столько в лени, сколько в простом непонимании для чего тратить своё время на занятие, результат которого никто не увидит. А сам длай никогда не страдал излишней привередливостью в пище, потому его совершенно не смущало однообразное и сомнительное по вкусовым качествам питание. Вот только сегодня обойтись чем-то замороженным-сублимированным явно было бы нехорошо.
Довольно быстро у Азри сложился план действий. Вначале требовалось определиться с тем, что он будет готовить. В этом обещал помочь экстранет, которым длай и воспользовался чуть позже. Но ещё первее стоило обозрить арсенал имеющихся продуктов, ибо это мгновенно сузило бы круг возможных блюд, потому длай первым делом направился искать в кухне холодильник.
Ранее у Азри не было времени рассмотреть кухню, так как у него были определённо немного более важные дела, чем экскурсия по чужому жилищу, зато теперь у него была возможность сильно удивиться. Как и вся квартира Ланы, кухня не поражала своими размерами, однако то, насколько функционально, удобно и высокотехнологично она была сконфигурированна вызывало у Азри определённое бытовое восхищение. Кухонное помещение, вопреки первому впечатлению Азри, являлось частью гостиной только лишь до того момента, как начинался процесс готовки. Когда он начинался, точно такое же тонированное стекло, которое выполняло роль визуального делителя пространства на «кухонное» и «жилое» окончательно отделяло кухню путём перегораживания входа, что было весьма практично, ибо оберегало гостиную от участи пропахнуть жарящимися тушками, особо ароматными овощами и специями, ведь вкусные запахи это, конечно, хорошо, но не тогда, когда эти запахи пропитывают абсолютно всё жилое пространство. Как только Азри вошёл в кухню он не побрезговал воспользоваться этим продуманным техническим решением чтобы не только запахами, но и шумом от своей деятельности не помешать сну девушки, для этого оказалось достаточно коснуться одной единственной кнопки мягко светящейся голографической проекции на стеклянной стене. С этой же проекции оказалось возможным и создать идеальные климат в кухне, причём идеальный во всех смыслах. В делах бытовых Азри был товарищем весьма тёмным и несведущим, потому он не был уверен во всех ли кухнях галактики и с каких пор имеется собственный, изолированный климат-контроль, но то что он был именно в этой кухне было просто подарком, ибо, несмотря на первичную бесполезность, данная опция невероятно облегчала жизнь повару. Начиная от того, что впредь отпадала такая неприятная мелочь в области приготовления пищи как излишний жар, из-за которого интерес к массовой готовке пищи пропадает уже после первых тридцати минут, ибо порой, при наличии большого количества работающих нагревательных приборов, начинаешь уже самостоятельно чувствовать себя одним из блюд, готовящихся на горячем пару в собственном, не самом приятном, соку и заканчивая тем, что влажность так же поддерживалась оптимальная, заданная, что не могло не радовать длая, излишне чувствительного к данному фактору, потому, заставив работать влагоконденсаторы в довольно бодром темпе, можно было добиться возможности не надевать маску-осушитель.
Но система кухонного климата был лишь малой частью огромного технического пазла, который представляла собой кухня. Кухонное помещение чётко делилось на две половины: одна «рабочая», а вторая принадлежала исключительно различной кухонной технике, часть из которой стояла на длинном, отходящем от стены столике цвета обсидиана, а часть располагалась во многочисленных нишах, шкафчиках и полочках. Создавалось впечатление, что на эту кухню свезли практически всю возможную кухонную технику со всех уголков галактики. Размещены здесь были как приборы довольно архаичные, вроде тостера, микроволновой печи объёмного облучения и мультиварки высокого давления, а так же, что вызвало в Азри определённую зависть, приличных размеров кофемашина цвета воронёной стали, стоящая на почётном месте прямо посередине «технической» зоны кухни. Хотя данного монстра можно было лишь с натяжкой назвать «кофемашиной», ибо приготовлением кофе возможности этой машины не ограничивались, ибо готовила она целый спектр различных напитков, которые требовали обработки горячей водой, причём в полностью автоматическом режиме, достаточно лишь наполнить все контейнеры машинки нужными ингредиентами и нажать пару голографических кнопок, подождать некоторое время и вот в кружке будет плескаться напиток на любой вкус, начиная от человеческого кофе и длайского флэр-Помимо прочего имелась здесь и духовка с гравитационным подвесом, больше похожая на сферический ящик, изнутри покрытый квадратными серебристыми пластинами. Азри не видел, но знал, что вон тот забавный стеклянный, полый шар был как раз таки частью этой довольно странной духовки, обеспечивающей идеально равномерный прогрев, такой что что-то сжечь в ней становилось абсолютно невозможно, не в последнюю очередь этому способствовала и такая опция как создание инертной атмосферы внутри, что так же не только сильно добавляло удобства в приготовлении пищи, но и было просто необходимо для приготовления некоторых исконно расовых блюд в упрощённых условиях. Был здесь и лазерно-мономолекулярный пресс-резак, благодаря которому нарезать что-либо идеальными кубиками становилось до неприличия тривиальной задачей, причём, совершенно без вреда для любых продуктов, даже для нежных томатов и вечно норовящего расслоиться на пластинки лука. А что уж говорить о прекрасном, компактном био-гриле, сработанном кетирийцами, который в своей ребристой пасти, подобной на ощупь корабельной облицовочной биокерамике, быстро , а главное вкусно, не пережарив, сготовит любое мясо, в зависимости от заданной программы? Или овощи, а почему нет, ибо что может быть лучше старого доброго куска жареного на гриле мяса без масла, поданного с печёными томатами, баклажанами, несколькими пластинка поджаристого кетирийского хлеба из водорослей с крилем и парой веточек ароматной, сочной зелени, поданного под кисленьким вермальтским соусом заанн-ла? А специально для хранения этой самой зелени в холодильнике имелась и особая камера с оптимальной, поддерживаемой атмосферой и полностью стерильная, потому что зелень, что овощи в ней способны храниться весьма долго без потерь презентабельности.
На шикарную коллекцию всевозможных ножей Азри обратил особенное внимание. Оные имелись здесь самых разных размеров, форм, цветов и материалов. Имелись здесь и классические кухонные ножи со стандартной заточкой, а рядом, в широком выдвижном ящике с автоматической белой подсветкой в порядке возрастания расположились мономолекулярные клинки. На стене базировались несколько ножей для хлеба, масла, сыра и колбасных изделий, все с лазерным подогревом. Кроме прочего имелись здесь и иные приборы, но об их назначении Азри мог лишь гадать. Если же брать «рабочую» зону, то она производила впечатление более скромное, на первый взгляд. Точно такой же, отходящий, правда, уже не от несущей, а от стеклянной стены, длинный стол, точно такого же обсидианового цвета, светящийся по периметру мягким белым светом, не бьющим в глаза, но прекрасно покрывающим всю рабочую поверхность, что было весьма удобно. Довольно большая часть стола была отдана под «разделывание». В свою очередь зона для «разделывания» была покрыта цельной плитой полированного гранита, с тонкой плёнкой высоко гидрофобного полимера, благодаря чему нарезка продуктов исключала из себя проблему как отлепить присохший кусок от разделочной плита. На краю плиты так же имелись и сенсорные весы, чтобы воспользоваться которыми достаточно было лишь передвинуть взвешиваемый продукт на них и взглянуть на спроецированное число. Не самая полезная вещь для опытного повара, который никогда не станет что-либо взвешивать, а скорее легко на глаз определить сколько и какого продукта или специи нужно добавить в блюдо для идеального вкусового соотношения, но весьма полезной эта опция становилась неопытному в кулинарии обывателю. Левее разделочной плоскости разложила свои стеклянные телеса МЛВП(Многоточечная варочная лазерная панель), которая определённо выигрывала у обычных панелей с ТЭНами по КПД и скорости нагрева, благодаря тому, что направляла поток излучения прямиком на посуду, а не рассеивала тепло во все стороны как щедрый сеятель на лугу семена.
И кроме прочего в кухне имелись так же некоторые удобные мелочи, облегчающие масштабные кулинарные труды обывателю. Так, Азри после осмотра кухни не пришлось лезть в холодильник, и лазать по кухонным ящикам, чтобы составить представление об имеющемся ассортименте продуктов, вместо этого он занялся прочтением голографической проекции, в которой весьма удобно отобразился возможный список блюд, которые можно приготовить из реально имеющихся в кухне продуктов. Когда наконец-то Азри разобрался со списком блюд на сегодняшний завтрак, предварительно трезво оценив свои кулинарные способности, он приступил к делу. Если, конечно, делом можно считать первичное надевание кухонного фартука на абсолютно голое тело. И ладно бы нормального фартука...Чего Азри точно не ожидал увидеть в доме у Ланы, так это этого...Монстра, воплощённого в на ткани. Кухонный фартук на голое тело – нормально. Полупрозрачный в некоторых местах– тоже не катастрофа, особенно учитывая, что таковым он сделан исключительно из практических соображений, ибо сам по себе материал фартука прозрачный. Расцветка аля «вырви глаз» с довольно обширным преобладание нежно розовых цветов (цветов как в смысле цветовом, так и в смысле растительном) – Заставит кого угодно задуматься об адекватности носящего этот фартук, особенно если носит его индивид мужского пола. Но окончательно расставит все точки над «i» и сформирует о носящем оный фартук индивиде окончательное мнение выполненный в самом центре фартука, а вернее даже на весь фартук, принт (причём очень и очень детально выполненный, к огромному сожалению Азри), изображающий весьма жизнерадостную парочку, лежащую, как предположил Азри, разглядывая фартук с сочетанием удивления, великого смущения и некоторого ужаса, на красных шёлковых простынях в окружении цветов. И наконец, парочкой этой были...Гурталин мужского пола и молодой представитель расы людей. Собственно, все детали в рисовке говорили о только что завершившемся между этими двумя индивидами акте голубой любви, а человек выглядел...На удивление счастливым. За счастливое состояние гурталина Азри бы не поручился, ибо по этим существам вообще довольно сложно что-то сказать касательно эмоционального плана. Да и не до того было длаю. В нём боролись сразу два начала. Одно говорило, что ничего страшного тут нет, это же рисунок. Другая утверждала что это довольно жутко и вообще лучше поскорее одеться в свою одежду, покрепче затянуть все замочки и под каким-нибудь предлогом смыться отсюда подальше. Но всё же, приложив усилия, Азри склонился к мнению первой половины и, стараясь более не вспоминать о гейско-ксенофил-гурталинском принте, наконец-то окончательно принялся за приготовление завтра, причём довольно скоро, что было вызвано не только необходимостью приготовления завтрака до пробуждения Ланы, но и желанием поскорее снять с себя этот гигантский ужасающий компромат.
Объектами кулинарных издевательств длая стал интернациональный набор блюд, от которого ощутимо веяло вчерашним дуновением разговоров о Каторе, родине кетирийцев. По видимому, Лане действительно нравилась родина кетирийцев, ибо даже в наиболее часто приготавливаемых блюдах на этой кухне (об этом поведало то же самое голографическое полотно, в котором Азри выбирал рецепты) имелось много блюд кетирийской кухни. Они шли по популярности сразу после классической человеческой кухни. Первыми пациентами разделочного стола стали несколько булочек из белого хлеба, которые в рецепте загадочно для Азри звались «французскими». Опережая события, стоит сказать, что очень многое в рецепте для Азри казалось непонятным, как минимум по названиям, потому он всячески стремился как можно более точно воспроизводить рецепт, чтобы не напортачить. «Французские» булочки были расчленены на две половинки и отправлены на сковороду с несколькими каплями оливкового масла до приобретения равномерной золотистой корочки, не слишком зажаристой, но и не слишком мягкой. Что ж, первый шаг удался и Азри, вдохновленный тем, что ещё не спалил дом к чертям со своими кулинарными экспериментами, приступил к продолжению своего кулинарного боя. Вторым делом длай принялся за приготовление ещё более загадочно объекта, который в рецепте значился как «голландский соус». Хотя когда дело дошло до непосредственного исполнения для Азри вся загадочность развеялась, потому что ингредиенты оказались ему более-менее знакомыми. Но приготовить его оказалось не так-то просто для индивида, который никогда ранее не приобщался к использованию куриных яиц (Настоящих, а не порошкового синтетического концентрата!), потому первые два яйца длай и вовсе довёл до несъедобной кондиции в виде массы из яичных внутренностей и скорлупы. В конце концов, осознав своё неумение обращаться с яйцами, а именно разделять их на составляющие приемлемым образом, длай просто-напросто взбил яйца целиком, проигнорировав необходимость раздельного введения желтков и белков. В конце концов, когда соус чудом прошёл даже испытание прогревом на плите, длай вздохнул с облегчением, хотя рановато. Для яиц Бенедикт, который он и выбрал в качестве главного блюда на завтрак, требовалось реализовать яйца пашот, а это требовало не в пример больше усилий, чем простоя раздел яиц на составляющие. Но Азри пошёл более простым путём и вместо того, чтобы проводить операцию по осторожному вливанию жидких яиц в почти кипящую, подсоленную и слегка подкисленную воду, закрученную воронкой, он просто отварил яйца, вылив их в небольшую чашку, а чашку погрузив в кипяток, получилось что-то вполне похожее на истину. Завершающие штрихи по приготовлению «бенедиктиков» Азри проделал гораздо быстрее, ибо почти всё за него сделала техника. Кетирийский чудо-гриль поджарил ветчину, а овощерезка сделала из томатов меленькие кубики идеальных размеров. После этого Азри осталось лишь выложить на поджаристые булочки сначала томаты, затем бекон, пластинку сыра, яйца пашот и в конце, завершающим штрихом, полить полученное творение голландским соусом и украсить веточкой непонятное для него травы, которую он нашёл в холодильнике и которая загадочно именовалась «базилик».
Как только с яйцами Бенедикт было покончено, Азри приступил к приготовлению десерта, в роли которого было относительно безымянное блюдо, обозванное «кетирийские оладьи». От названия явственно попахивало смешением блюд разных рас, что, по мнению Азри, было довольно сомнительным деянием, однако, судя по голографической проекции, это блюдо было не на последнем месте в рационе Ланы. Интересно, когда она успевает это всё съедать, или она готовит блюда в невероятно маленьких объёмах?...
В общем-то «кетерийские» оладьи отличались от чисто человеческих исключительно белковой составляющей, ибо вместо яиц туда помещался сублимированный белок какого-то молюска, название которого длай не запомнил, оно и хорошо, порой лучше не знать что употребляешь в еду, ради собственного же спокойствия. Очень быстро кухню наполнил сладкий запах поджаривающихся оладий, не последнюю роль в витавшем по кухне запахе сыграл ванильный сахар, которого Азри не пожалел и добавил несколько больше, чем было нужно, но, судя по снятой длаем пробе после приготовления первой партии оладий, перебором это не было. Когда процесс жарки десерта был завершён оставалось лишь нанести последние штрихи, а именно украсить аккуратную стопку оладий «соусом» из йогурта и кетирийского варения хиалси, после чего возложить на вершину пару веточек мяты и украсить периметр теми же ягодами хиался. Как раз за этим занятием Азри и застала Лана. То ли Азри так увлёкся приготовлением завтрака, то ли Лана подошла действительно очень тихо, но её приход Азри заметил лишь тогда, когда позади него раздался тихий, приятный смех девушки, явно сдерживаемый.
– Тебе очень идёт фартучек – Прозвучал за спиной длая голос девушки, да так неожиданно, что кулинарный мешок, с помощью которого Азри занимался украшением оладьевой миниатюры пирамиды Хеопса оказался сжат и стеклянную стену так же украсила белая, густая полоска крема, что смутило Азри ещё больше, а Лану лишь ещё сильнее рассмешило. Не зная, что ответить, азри ляпнул первое, что пришло ему в голову.
– Эм...Спасибо?.. – И поспешил добавить что-то ещё, чтобы загладить неловкую паузу – не ожидал увидеть у тебя что-то подобное. – Длай медленно, словно его держали под прицелом, обернулся к девушке лицом и, само собой, явил её взору себя во всей красе. Голого, прикрытого лишь плакатом, пропагандирующим межрасовую голубизну. Если бы через панцирь был виден резкий приток крови к лицу Азри, то он выглядел бы сплошь, монотонно синим.
– А это в какой-то степени подарок, было дело в прошлом. – С совершенно невинным видом Лана пожала плечами, не прекращая улыбаться. На ней был кружевной халатик, не менее откровенный, чем её одеяние прошлым вечером, и теперь Азри был готов в землю провалиться, ибо его мужское достоинство совершенно не подозревало о щекотливости ситуации и отреагировало на проглядывающие сквозь халат прелести девушки совершенно очевидным образом, приподняв забавный фартук словно дверь на свободу.
По видимому Лана поняла то, насколько Азри смущён сложившейся ситуацией, потому что девушка, предварительно окинув длая оценивающим и будто бы одобрительным взглядом добавила.
– Думаю у меня найдётся мужской халатик, который конечно будет идти тебе значительно меньше, чем фартук, но зато ты не скончаешься от смущения у меня на кухне. – И вдруг девушка засмеялась, по видимому, поняв, насколько двусмысленно прозвучало слово «скончаешься» в сложившейся ситуации. – Идём, переоденем тебя и проверим настолько ли ты хорош в кулинарии, насколько хорош в делах вроде тех, что мы осуществляли вчера. – Лана подмигнула длаю и элегантным движением развернулась, направившись в глубины дома, Азри поспешил за ней, не в последнюю очередь чтобы уточнить непонятно брошенную фразу.
– Хорош?..
– Ну да, для первого раза довольно неплохо ты справился со своими мужскими обязанностями.
– Это с чего ты взяла, что это был первый раз? – позабыв о смущении поинтересовался длай.
– Как минимум, с того, что ты был довольно неуверен. Хорошо, я могла сказать неверно, потому уточню свои слова: «Для первого раза после очень долгого перерыва». Я угадала ведь? – Полюбопытствовала девушка, заходя в ту комнату, за которой, как помнил Азри по вчерашнему вечеру, явно скрывался душ и, по логике, там же располагалось что-то вроде гардероба. Длай не прогадал.
– Да, права. – Вздохнув признался Азри. Отчего-то такое простое откровение далось ему непросто. Тем временем Лана извлекла из шкафа махровый халат чёрного цвета и всучила его длаю в руки.
– Думаю, тебе подойдёт. А по поводу перерыва не переживай, немного практики и освоишься, для начала было очень даже неплохо, уж поверь мне, я знаю, о чём говорю. – Тонкие губы девушки разошлись в какой-то более нежной, нежили обычно, улыбке. Неожиданно девушка шагнула длаю навстречу, обнимая за шею и одновременно притягивая к себе для поцелуя. Азри не промедлил, отвечая на поцелуй и невольно своими движениями выдавая желание продолжить их физическое взаимодействие на более глубоком во всех смыслах уровне, однако на эту попытку Лана отреагировала мгновенно, вывернувшись из объятий Азри и игриво улыбнувшись.
– Не сейчас, так мы точно не позавтракаем тогда, а я голодна. У меня всегда просыпается зверский аппетит после таких ночей. – Девушка легонько оттолкнула Азри от себя, улыбнулась, и, развернувшись, вышла в гостиную повиливая бёдрами, на ходу бросив – Одевайся скорее и поухаживай за девушкой, раз уж начал. Азри незамедлительно последовал совету, после того, как спешно натянул на себя весьма уютный халат.
– Знаешь, я не уверен, что угодил твоим вкусам и, если уж совсем честно, я крайне редко что-либо готовлю... – Признался длай, выставляя на стеклянный столик в гостиной продукты своих трудов. – А ещё, я не знал что ты предпочитаешь пить по утрам. Чай, кофе или ещё какие-то иные напитки? – К слову, длай так и не смог выудить не из какой кухонной электроники информацию о том, что предпочитает пить девушка после пробуждения.
Лана наблюдала за стараниями Азри с одобрением во взгляде, но и довольно строго при этом, даже наигранно строго, словно они играли в неизвестную Азри игру, лишь едва изогнутые уголки губ девушки выдавали её улыбку и благодушный настрой. На вопрос Азри Лана ответила почти сразу.
– Кофе и чай я пью очень редко, причём, исключительно без кофеина, это тебе придётся запомнить на будущее. Но гораздо полезнее сутра пить цикорий. Слышал про такой напиток с родины людей?
– Мм... – Длай напрягся, пытаясь припомнить, знакомо ли ему это название, но так и не смог, потому отрицательно качнул головой. – А что это такое?
– Пойдём, дополним стол тем, чего не хватает.
На кухне девушка ловкими, быстрыми и, что не переставало поражать, завораживать Азри, невероятно элегантными движениями собрала всё, что по её мнению было необходимо для приготовления загадочного напитка.
– Смотри и запоминай, пригодится. – С этими словами девушка принялась колдовать над двумя прозрачными кружками.
Рецепт оказался весьма прост и запомнить его не составляло труда. Вначале засыпать в кружку цикорий и, как пояснила девушка, можно сахар, но сахар как таковой она не любила, зато немного ванильного сахара и щепотку корицы одобрила. Далее полученная смесь заливалась горячей водой, а сверху напиток заливался шапкой из вспененного молока, которое выдала кофемашина.
– А ну попробуй. – почти приказала Лана, кивнув на одну из кружек.
Длай осторожно взял кружку, молочная пенка на которой опасно качнулась, но оказалась более устойчивой, чем выглядела, и принюхался. Отдалённо напиток действительно пах чем-то подобным кофе, очень отдалённо. Пожалуй, более всего в запахе схожесть с кофе давал характерный кисловато-горький запах, какой возникает при жарке. Но в остальном напиток имел совершенно свой, отличный от кофе запах, хоть и был похож внешне по цвету. Осторожно отхлебнув Азри убедился, что этот некий «цикорий» действительно имеет мало общего с кофе по вкусу, но отнюдь не является противным или неприятным, нет, он просто другой.
– Напиток...Необычный. – Подумав сообщил Азри. – Никогда раньше не пробовал.
– Ты много чего ещё не пробовал. – Невзначай бросила девушка. – Идём пробовать твои кулинарные подвиги, произведённые в так идущем тебе фартуке.
Завтрак вышел на удивление сносным, даже несмотря на то, что длай во многом существенно отступил от технологии приготовления обоих блюд. Хотя, с другой стороны, чем-то испортить эти два явства было крайне сложно.
– Что ж, весьма неплохо. – Кивнула девушка. – Думаю, тебя вполне можно допускать на кухню в следующие разы.
– А будут они, следующие разы?.. – Не думая бросил Азри. С самого утра, с момента написания сообщения Элу, длай всё больше задумывался о том, что произошедшее прошлым вечером было королём необдуманных поступков, ибо стояло в пику всем убеждениям Азри. Да и сам длай не был уверен, что хотя бы чем-то может заинтересовать Лану, ибо не было в нём ничего, что могло бы заинтересовать, так по крайней мере думал он.
– А почему бы нет? – Удивилась девушка и посмотрела на длая так, словно тот сморозил что-то бесконечно глупое. – Думаю, мы ещё не раз встретимся, как будет время. Или тебе этого не хочется? – Лана внимательно всмотрелась в глаза длая.
– Я... – Азри чуть отвёл взгляд. Отчего-то ему было сложно смотреть в глаза девушки, он чувствовал в её взгляде силу, которая есть ни у каждого командира. – Мне хочется, просто я не был уверен, что... Встреча наша не была чем-то случайным и необдуманным.
– Ой, глупости, только не начинай говорить про ответственность и прочее, хорошо? Важнее то, что сейчас, а не то что было или будет. Важно получать удовольствие здесь и сейчас, как я вижу, ты с этим не в ладах. Ну, ничего, это мы исправим, думаю. А насчёт встреч...Когда там ты свободен обычно?
– Обычно... Раз в два три дня. – Подумав ответил Азри. С его новой работой он не мог точно сказать когда выдастся новый выходной, но был уверен, что довольно скоро.
– Тогда вот что. Как будешь свободен, сообщи и договоримся где и когда встретиться, думаю, мы найдём, чем заняться. Договорились?
– Да, думаю да. – Согласно кивнул Азри. Пока он не понимал, к чему его приведут эти встречи, но как минимум, он точно знал, что они сгладят скуку, которая столь часто проникала ранее в его жизнь на Анурахе, ибо, как он успел заметить, с Ланой сложно соскучиться, она словно кипела энергией.
Ещё несколько часов они провели вместе болтая ни о чём, после чего Азри всё же отправился домой.
 Анкета
Призрак Дата: Пятница, 21-Окт-2016, 18:22:00 | Сообщение # 543    

Клан Белого Лотоса
Синий Лед

Постов: 24348
Репутация: 968
Вес голоса: 9
395е сутки, Фельгейзе
Часть I


Заснул Элиот поздно, пребывая во вполне ровном настроении, а проснулся рано, и уже как-то сразу нервным и дерганым.
«Шесть часов утра?! Какие шесть?!» — черноволосый издал тихий стон, перекатываясь со спины на бок, не спеша открывать глаза. — «Я мог бы проспать еще как минимум два. Но не-е-е-т. Организм решил, что хватит Элиоту уже спокойно отдыхать. Вставай, друг. Готовься к тяжелому дню заранее. «Тяжелому» …? Не-ет, не дождетесь. Я сделаю его двумя пальцами».
Эл заставил себя приоткрыть один глаз, осмотреть окрестности и принять сидячее положение, свесив ноги с кровати. Пятки встретились с приятно-теплой подогреваемой поверхностью псевдодеревянного пола — Элу уже доводилось ходить здесь босиком, но сознательно отметил приятный факт наличия подогрева он только сейчас.
«Хоть что-то у нее в доме не дикарское», — с невеселым, но все-таки удовлетворением подумал Элиот, — «хотя в наличии теплого пола заслуга уже исключительно хозяев квартиры, а не самой Джен».
Впрочем, с мыслями о том, что жилище Джен не очень похоже на пещеру из каменного века, киборг поспешил.
На кухне что-то зазвенело — Эл резко вскинул голову на звук, слегка подался вперед. Он не забыл, что здесь кроме него и Дженнифер находятся еще Джон и Майкл, и звук с кухни получился не то чтобы резким, особенно громким или звучащим как-то опасно — просто у Элиота уже были взвинчены нервы, и вполне обычные события он воспринимал сейчас не слишком-то адекватно. Пожалуй, если бы сейчас Джен вздумала хлопнуть его по спине, киборг действительно сломал бы ей руку — система, следя за его эмоциональным состоянием, подстраивала свои реакции соответствующе. Нервничаешь, напряжен? Что же, тогда и я буду в полной боевой готовности.
В гостиную выбежал Майк, заслышав шевеление на диване, решивший поприветствовать кого-то проснувшегося. Громко цокая когтями по полу, пес подбежал к Элу и сунул ему свою морду между коленей, прижимаясь сильнее к левой, напрашиваясь на ласку. Мужчина послушно склонился над бело-черной мордой, скомкал в руках Майкловы уши и стал их поглаживать и почесывать. Пес еще сильнее застучал по воздуху хвостом. Тогда Эл поймал его морду, приподнял ее к себе и чмокнул влажный, черный нос. Майкл фыркнул и отвернулся, но не убежал. Эл усмехнулся, похлопал пса по голове, поднялся на ноги и пошел на кухню — смотреть, что и почему звенело там несколько минут назад.
Как вскоре выяснилось, напраслину на пса Эл возводил совсем зря. В недавнем грохоте был виноват Джонатан, который сейчас с весьма виноватым выражением на лице крутился у чайника и пытался пристроить к нему отбитую при падении на пол подставку. То ли что-то там погнулось, то ли как-то иначе покривилось, но резервуар с водой налезать на электроэлемент упорно не хотел.
— Уже на ногах, ничего себе. Ты всегда так мало спишь? — поинтересовался Элиот, одной рукой заглаживая назад растрепанные со сна волосы. По проблемному чайнику Эл скользнул коротким взглядом, но помочь с починкой Роузу-старшему не предложил — все равно не имел ни малейшего понятия, что тут можно сделать так, чтобы не сломать вещь еще больше. — Вот я бы еще немного поспа-а-ал.
— Я слишком гиперактивен, чтобы спать больше шести часов, — с усмешкой отозвался Джон, не отвлекаясь от чайника. И дальше, судя по всему, Роуз обращался уже к нему, а не к Элиоту: — Охо-хо, вот же досадный ты предмет, приятель, угораздило же...
Киборг зевнул, потянулся, сделал шаг назад… и очень неудачно встретил миску Майкла, попавшую ему под ноги, находящуюся вне поля зрения. Вместе с миской Эл поехал назад, потерял равновесие и обязательно оказался бы на полу, если бы не ухитрился в последний момент извернуться и ухватиться за край стола, дружески выдавшего ему новую точку опоры взамен утраченной.
А вот миска полетела дальше, перевернулась и щедро поделилась с полом своим содержимым в виде слегка подмоченных водой шариков собачьего корма. Естественно, процесс переворота миски тоже был сопровожден грохотом, который по количеству децибел не уступил тому, что несколькими минутами ранее поднял Джон.
— Вот же… день начался, — выдохнул Эл, выпрямляясь, убирая упавшие от резкого рывка на лицо волосы. Рука киборга при этом чуть-чуть, едва-едва заметно тряслась. Вторая, которая хваталась за край стола, во время того действия не слишком-то удачно вывернулась и теперь немного болела, но вроде бы обошлось без травм, даже без мелких.
Быть недовольным в той ситуации, где успешно избежал падения? Так Элиот в принципе редко попадал в подобные ситуации, обделенный неуклюжестью даже во времена своего не имплантного детства.
Окинув взглядом пол кухни, по которому теперь ровным слоем были размазаны катышки собачьего корма, Элиот проклял тот час, когда узнал, что у Дженнифер нет робота-уборщика.
На звук, на запах, на движение — на что-то из этого или на все сразу на кухню вернулся Майкл. Вот только помогать с уборкой не стал — без особого интереса понюхал корм, развернулся и отошел в сторону, к двери, и уселся там наблюдать за происходящим. Майкл сегодня уже ел, а бесконтрольным прожорой, как кое-кто из присутствующих здесь людей, не был.
— Тц-тц-тц, да уж, утро не задалось. — угрюмо утвердил Джонатан, от резкого звука уронивший злосчастный чайник во второй раз.
— Исправим. Пылесос. Тут должен быть пылесос, — покачал головой черноволосый, и полез искать сей простой бытовой прибор в то место, где Дженнифер хранила свои вещи для уборки, а именно в прячущийся внутри стены ящик на кухне, отведенный под хозяйственные нужды.
…пылесос Элиот не нашел. Ведро нашел, щетку, целый набор тряпок и губок, а еще…
— Что это?! — округлив глаза, потрясенным шепотом спросил киборг, вынимая из кладовки странную вещь, более всего собой напоминающую высохший букет из связанной вместе грубой, желтой растительности Гурлаха. Вот только никаких цветов, одни лишь стержни, на вид гладкие, как солома, и отчего-то чрезвычайно неприятные.
«Веник. Прибор, используемый землянами для уборки помещений в докосмические времена. Представлял собой…»
Дальше Элиот усвоить сводку системы не смог. Он хрипловато, немного нервно рассмеялся, приложив к губам запястье правой руки, слегка прихватив кожу на нем зубами.
«…веничники собирали этот прибор, используя такие распространенные природные материалы, как…»
Новый приступ смеха, который заставил Элиота согнуться и убрать от лица руку, чтобы упереться ей в свое же колено.
— Прибор, коньо! — Эл вытянул веник вперед, когда смог встать в полный рост и хоть как-то говорить, пусть даже в паузах между новыми приступами смеха. — ВОТ ЭТО называется «прибор». И еще, — пришлось выждать несколько секунд, дожидаясь ухода новых конвульсий, парализующих голосовые связки. — и еще его собирают — этот прибор — СОБИРАЮТ — веничники. Боже, меня сейчас разорвет. Я больше не могу.
— Ты это, может... присядь, успокойся... — Джон посмотрел на Элиота очень подозрительно, растерянно приподняв брови. Он не понял, что именно в странном предмете-венике спровоцировало у киборга ТАКУЮ реакцию, но посчитал, что это явно не совсем нормально.
Подрагивая от последних рывков уже идущей на спад смеховой истерики, Элиот вернулся в гостиную вместе с веником и, совершенно не думая о том, сколь раннее сейчас время, потыкал черенком «прибора» Дженнифер в бедро.
— Дженнифер, объясни мне, — когда рыжая приоткрыла глаза и показала ими хоть какую-то осмысленность происходящих событий, поинтересовался Элиот, после чего был вновь атакован приступом безудержного веселья. — Вот этот вот… «прибор»… он что, вот им мне надо подметать пол, да? ПРИБОРОМ докосмических времен? Серьезно?! Коньо. ТАКОГО я не видел даже в музеях. Чувствую себя на каникулах у бабушки из африканской глубинки, ха-ха-ха.
— До недавних времён у тебя на башке был веник не хуже, — как-то уж совсем недобро огрызнулась Дженнифер, едва только сумела окончательно осознать, что происходит. Рыжая окинула Элиота беглым взглядом и остановила оный на его растрёпанной голове. Черноволосый стоял достаточно близко, чтобы Джен могла различать его чётко даже без очков. — Да и сейчас, признаться, не многим лучше.
— Ложь и клевета! — парировал Элиот, — таким лохматым, как ты днем, я бываю только по утрам спросонья. Утро, просонье. Значит, мне можно.
И снова ткнул Дженнифер черенком веника в бедро.
Но рыжей что-то было не особенно весело. Большую часть ночи она спала очень рвано и поверхностно, просыпалась от каждого шороха, и сейчас чувствовала себя так, будто даже не ложилась. Глаза слипались, была свинцовой голова, мышцы ощущали неприятную тяжесть и не хотелось никак шевелиться. Да ещё и мысли, мучившие Дженнифер всю ночь, всё ещё мрачными тенями стояли где-то на самой границе сознания сейчас, норовя затянуть в себя с новой силой. Это всё смогло вызвать у Дженни раздражение уже с первых мгновений после того, как она сумела разлепить веки.
Роуз сцапала с подлокотника дивана свой терминал, активировала экран... и разозлилась ещё сильнее.
— Угадай, куда я тебе этот веник сейчас засуну? Хочешь узнать, каково это — ради чистки зубов палочки жевать? Вот сейчас поймёшь! — Джен вытянула веник из рук Элиота и легонько ткнула им киборга в живот. — Шесть утра, Элиот, ШЕСТЬ! — Джен страдальчески взвыла и уронила голову на подушку, повернулась лицом вниз, сбросив злосчастный и ныне ненавистный веник на пол. — Я понимаю ОН, — она не глядя через спинку дивана указала куда-то в сторону кухни, на которой тихо и скромно шкрябал щёткой по полу Джон, — Но ТЫ-то чего вскочил?! У-угх. Мне-то хотя бы дайте поспать, психи!
— Нет уж, раз я встал, то и тебе пора вставать, — отрезал Элиот, нагнулся, подковырнул Дженнифер и попытался приподнять ее над кроватью, но рыжая, едва оказавшись в воздухе, стала яростно сопротивляться, дергаться, как ненормальная, и орать очень неприличные слова. Сейчас она сильно напомнила Элу разозленную кошку — Роуз даже извернула голову и совершенно всерьез вцепилась зубами ему в предплечье. Что же, ладно, нет — так нет. Элиот разжал руки, уронив Дженнифер обратно на диван с метровой высоты, резко развернулся и, не глядя, каким образом там стала или не стала вновь обустраиваться рыжая, ушел обратно на кухню.
Как можно исправить день, который начался хуже некуда? Когда тебя швыряет из одного эмоционального состояния в другое — то хочется дергаться от каждого шороха, то накатывает неожиданная смеховая истерика, то в груди все клокочет от злости? Ответ один — хорошенько позавтракать, если только эмоциональные перемены не перебили весь аппетит. Элиот прислушался к себе — нет, не перебили.
Благодаря стараниям Джонатана, пол кухни больше не царапал взгляд грязью, а пятки — рассыпанным собачьим кормом. Вот только Эл сейчас даже не обратил внимание на то, что наведенный им беспорядок каким-то магическим образом рассеялся — его голова сейчас была занята совершенно другим, а именно тем, чтобы попытаться хоть как-то вернуться в обычный режим жизни. Эл прошел к холодильнику и вытащил оттуда на стол что-то из недоеденных вчера яств в количестве, достаточном для того, чтобы хорошенько накормить трех взрослых людей. Одну порцию Эл в себя засунул — быстро, не эстетствуя, просто утоляя голод — и, уже доедая, ощущал, что качели его настроения снова пришли в движение. На этом завтрак, для Эла совершенно несерьезный, закончился — киборг со звоном отбросил на стол вилку, уронил голову вниз, подперев лоб костяшками пальцев, и посидел так с полминуты; потом шумно выдохнул, с силой потер глаза, надавив на веки, и снова вскинул голову. Увидел в дверях кухни еще не успевшего ретироваться на прогулку Джонатана, кажется, зазывающего из кухни Майкла.
— Джон, можно я составлю тебе сейчас компанию? — Эл резко встал с табуретки, почти опрокинул ее, но вовремя поймал за спиной рукой и жестко припечатал сей предмет мебели ножками к полу. — Три часа. Три часа до того, как я должен буду переступить порог полицейского участка. Если я не буду все это время где-то интенсивно носиться, то просто с ума сойду.
Джонатан прикрыл глаза, отчего-то шумно вздохнул.
— Конечно можно. — мужчина кивнул. — Собирайся. Мы подождём в коридоре.
С этими словами Роуз-старший удалился ко входной двери, поманив за собой Майка, прошагав мимо возвышающегося над диванной равниной круглого одеяльного куля, где-то внутри которого закопалась с головой Дженнифер и теперь недовольно пыхтела. Пока Элиот одевался, Джон сидел на обувной тумбочке в прихожей, а Майкл ждал на полу, привалившись к ноге хозяина своим жестко-шерстистым боком. И когда Элиот, наконец, покончил с утренними умывательно-расчесывательными процедурами и явился в прихожую, за порог не наделённые особым терпением Джон и его бультерьер разве что не выпрыгнули. И тут же столкнулись с уже знакомой по предыдущему утру соседкой-псейо и её феронисом на шнурочке. Приличные старушки что, тоже не спят в такую рань?..
Соседка застыла. Более расторопный феронис нырнул за ногу хозяйки и оттуда ощерил на Майка свои мелкие острые зубки. Псейо выкатила глаза настолько, насколько, видимо, вообще могла, направив взор на бультерьера. Свела брови очень зло, разинула уже рот, чтобы что-то сказать, но... не судьба ей было это сделать, не судьба.
— Боже, уберите своё чудовище! — не своим голосом взвизгнул Джон, подхватывая Майкла с пола и прижимая к груди. — Оно пугает моего пса! Смотрите, он просто в ужасе!
Пёс, похоже, не был в курсе, что его что-то пугает и что он в ужасе, и радостно замотал хвостом из стороны в сторону, вытянул морду по направлению к Роузу и лизнул его подбородок своим розовым языком, но рыжему это ничуть не помешало продолжить спектакль:
— Ну что же вы стоите?! Идите, идите быстрее, заберите своего зверя, пока оно не кинулось на нас!
По лицу старушки было очевидно, что если кто-то тут и пребывает в ужасе, так это она. Псейо стремительно подхватила своего ферониса на руки и засеменила к лифту, где с облегчением скрылась за съехавшимися дверями, возмущённо бросив пискливое «Псих!»
Элиот устало закрыл глаза, прижал пальцы к их уголкам, и почти минуту о чем-то размышлял. Представление Джонатана, которое в обычное время заставило бы киборга непременно влиться в игру, сейчас отчего-то дезориентировало, дестабилизировало его еще больше.
— Один из примеров того, как можно забавляться с соседями…? — тихо, с неуверенно-вопросительной интонацией в голосе припомнил черноволосый вчерашнюю тему. — Да. Так очень даже… можно.
В голове спонтанно возникли сразу несколько плохих идей. Первая — вывернуть из перил какой-нибудь штырь и исколотить им всю дверь соседки. Вторая — удрать от товарища, сесть во флаер и отправиться на городские гонки с самим собой, обогащая коллекцию штрафов и в таком нестабильном состоянии каждую минуту рискуя попасть в аварию, причем, что более всего вероятно, намеренную. И третья — сбежать по лестнице вниз, подождать там соседку, и… в руках раздавить ее пушистого питомчика прямо у нее на глазах.
Первые две мысли были вполне привычными, уже не раз в той или иной форме в прошлой жизни осуществляемые. Но последняя после осознания вызвала настоящий ужас.
— Знаешь, Джон, — Элиот дважды невесело усмехнулся после каждого слова, сместил пальцы от глаз к носу, надавил на переносицу и будто бы как-то нехотя опустил руки. — Извини меня. Пожалуйста. Я просто тихо похожу за тобой часик и все, ладно…? Не обращай внимание. Но если все-таки обратишь, то у тебя полный приоритет — можешь приказать мне вернуться домой. Или просто посидеть где-нибудь на лавочке, как псу, пока время не выйдет…
Не больше двух секунд на то, чтобы отдать распоряжения системе — и Эл выпрямился, опустил руки по швам, посмотрел на Джона все тем же своим неизменным взглядом… и, в общем-то, больше ничего не сделал.
Джон смерил Элиота немного растерянным, немного обеспокоенным, и отчего-то чуть-чуть печальным взглядом. Свёл брови и неодобрительно покачал головой.
— Как хочешь, — вздохнул он, отводя взгляд и отворачивая голову. — Как знаешь...
С этими словами мужчина развернулся на пятках, махнул головой Майку и двинулся вниз по ступенькам. Спокойным, тихим шагом, вопреки своей минуту назад так и хлеставшей активности и вообще любви бегать по лестницам.
Утренняя улица Третьего города встречала мокрой, прохладной свежестью. Фальтис светил ярко сквозь прорези в дымно-серых облаках, и его лучи плясали, отражаясь от луж и стеклянных боков небоскрёбов. В воздухе висела лёгкая туманная дымка, время от времени создающая под светом иллюзорные бензинные плёнки радуг. Где-то наверху толстыми чёрными рыбами проплывали флаеры, рассекая особо опустившиеся клочки слившихся с туманом облаков; проползали ленивыми черепахами маршрутные шаттлы, корябая панцирными спинами особо низкое сегодня небо.
Довольно ранее время, пожалуй, но вдоль отвесных скал небоскрёбов по каньону улицы уже мельтешили первые торопыги, и не сказать, что их было мало. Третий город, как и любой другой мегаполис, никогда не засыпал полностью. Его улицы никогда не становились совсем пустынны, и здесь, стоя снаружи, нельзя было даже в туманной ночной тишине почувствовать себя последним индивидом во Вселенной. Но это было совсем не плохо — по крайней мере, сегодня.
Выйдя из подъезда, Джон оглянулся и узрел в дали одного из концов улицы удравшую соседку и ее «чудовище». Усмехнулся и побрёл в противоположную сторону. Он просто шёл наугад, меряя взглядом окружающее пространство, то и дело озабоченно посматривая, не отстал ли кто из его сопровождения. И почему-то больше, признаться, такого внимания доставалось Элиоту.
Роуз не то чтобы был уверен, что киборг не способен потеряться. И не то чтобы не верил в то, что он сможет в этой ситуации позаботиться о себе сам. В конце концов, из этого своего «режима отстранённости» он через определённое время выйдет, и уж тогда-то дорогу точно найдёт, даже если окажется в какой-то совсем неизвестной местности. Но рыжему всё равно казалось, что лучше не оставлять его совсем одного, наедине с самим собой. Ни сейчас, ни потом...
Ноги несли куда-то к самым окраинам, туда, где здания становились ниже, редела реклама, превращались в раритет дорогие костюмы прохожих и становилось больше «зелёных зон». Роскошных парков на пути, конечно, не попадалось, но небольшие островки природы появлялись всё чаще.
Наконец, в одном из таких парков и сделали привал. Джон уселся на лавочку, а Майку была дана возможность отправиться в свободный пробег по территории, чем тот незамедлительно воспользовался, галопом ускакав куда-то за кусты. Элиот же замер неподалеку от лавочки, у ствола высокого хвойного дерева, почти, но все-таки не касаясь его спиной. Еще не поднявшееся высоко светило пробивало ветви старого дерева, бросая свои косые лучи на лицо киборга. Воздух пока не стал теплым, но лучи Фальтиса уже грели, лаская своими прозрачными пальцами кожу попадающих под них индивидов. Сложно сказать, приятно ли Элиоту было это ощущение — по крайней мере, сам он точно ответить на этот вопрос не мог. Зрачки киборга сильно сжались, но он не уходил в тень. Возможно, место, где теплее, казалось ему более предпочтительным… или же просто яркий свет не доставлял ему неудобств, достойных лишнего шага.
Ветра почти не было. Благодатному утру вовсю радовались лесные птицы, стрекотали в кустах насекомые, курлыкали феронисы. Одна из не слишком крупных зеленых «стрекоталок» облюбовала себе плечо неподвижно стоящего Элиота и стала петь свои песни оттуда, ему прямо на ухо — но для автомата маленькое, классифицированное как «не опасное» насекомое ничего не значило.
Именно это насекомое и стало первым свидетелем того, как Элиот вышел из автоматического режима. Черноволосый просто слегка изменил осанку — и маленькая «стрекоталка» тут же испугалась, замолчала, а через секунду-другую и вовсе покинула свое насиженное место от греха подальше. Это было очень кстати — Элиот был бы отнюдь не рад такому гостю на своем плече. Какое-то время, не меняя позы, Эл простоял на своем прежнем месте, рассеянно смотря куда-то перед собой, особо примечая рыжую макушку Джона на центральном плане, и размышляя, как к Роузу подступиться, и стоит ли вообще это делать. За несколько минут не слишком активных раздумий на ум так ничего и не пришло, так что Элиот оставил вариант просто ненавязчиво проявиться. Он прошел вперед, к лавке, сел с краю на некотором расстоянии от Джона, выпрямив спину и смотря прямо перед собой. Черноволосый чувствовал себя довольно вяло — и так чувствовал себя всегда после умеренно-продолжительного пребывания в автоматическом режиме. Влияния системы все еще было в нем немножко больше, чем обычно. Что же, в данной ситуации это определенно плюс.
Джонатан не сразу изменил свою позу. Он сидел, как и раньше, чуть запрокинув голову, касаясь затылком спинки лавочки, и грел свою и без того загорелую кожу в светлых лучах пока ещё не жаркого утра, расслабленно закрыв глаза. Но заметить опустившегося на лавочку Элиота это не помешало — слух Роуза не подводил. Однако отреагировать на появление киборга мужчина нужным счёл всё равно не сразу.
Ещё с полминуты после появления Эла Джон сидел всё так же, не двигаясь и сохраняя молчание. Потом открыл один глаз и, чуть щурясь из-за падающего на лицо света, с лёгкой отстранённостью во взгляде посмотрел на своего нежданного спутника по прогулке.
Издалека заметив то, что Элиот наконец зашевелился как нормальный индивид, к своим людям бегом вернулся Майкл, радостно махая хвостом. Почему-то в автоматическом режиме киборг его не интересовал совершенно, хотя, казалось бы, собаке ли понимать, что значит такая вот смена поведения. Теперь же, когда черноволосый «отмер», бультерьер поспешил порадоваться этому факту и принялся вертеться вокруг лавочки.
— Ну, как ты? — спокойным голосом поинтересовался Джон, открыв и второй глаз, смерив Элиота внимательным взглядом. — Насколько готов к предстоящему?
По повадкам Эла, начиная с самого утра, Роуз досадливо судил, что киборг ни к чему не готов абсолютно.
— Сейчас — готов, — блеклым голосом отозвался Элиот, в темпе, сильно замедленном относительно его обыкновенной речи. — А что будет потом, через час, два — я не знаю. Зря я все-таки полез в это дело. Но и отступить я все равно не могу. Хотя если что-то пойдет не по плану, то у меня всегда будет выход. Ну, ты видел. Устраивать истерик в полицейском участке я точно не собираюсь.
Окружающая его обстановка, планы на ближайшее будущее сейчас воспринимались Элиотом немного смутно, были как будто бы подернуты дурманом. Никаких особенных эмоций он не испытывал, и к продуктивным размышлениям способен не был. Желаний, в общем-то, у него тоже никаких не было — в том числе, не было и стремления забиться в тихий уголок, лечь и уснуть, прогоняя вялость. Если бы ничего не изменилось в его настроении, Эл вполне мог бы просидеть так на скамейке все оставшееся время до экспертизы, потерявши счет минутам, не жалея их, не скучая.
— Это не лучший выход. — невесело усмехнулся Джонатан. — Побег от эмоций... не то, что нужно. Я уже говорил. Тогда всё это мероприятие в принципе... не будет иметь смысла. Ты хочешь попасть туда ради себя. Но если ты «отключишься» от этого, твой визит будет бесполезен.
Он выпрямил спину, потянулся, заложив руки за голову.
— Впрочем, истерик в полиции действительно не надо. — согласился рыжий после короткой паузы. — Ты хочешь поставить точку на одних неприятных страницах своей жизни — так незачем открывать новые. Да... та ещё ситуация.
На самом деле, Джон сейчас скорее размышлял вслух, чем разговаривал с Элиотом. Он в действительности не знал, как донести до киборга то, что думает. Пообщавшись за свою жизнь с таким количеством индивидов, какое память нормального человека едва способна была вместить, Роуз научился как-то на уровне интуиции улавливать основные черты характера окружающих. Но здесь он уже и без того, ещё за разговором, произошедшим вчерашним утром, успел понять, что Элиот — личность довольно импульсивная, сильно зависимая от эмоций и движимая очень часто прежде всего оными. Джон не мог судить, насколько «сильно» и как «часто», потому что не успел пока что познакомиться с Элом достаточно хорошо — но уже понимал, что в своём желании попасть на экспертизу киборг балансирует на грани катастрофы, и для кого эта катастрофа может стать большей, — для него самого или тех, кто окажется не вовремя рядом, — это ещё вопрос.
Но в одном Джонатан был уверен до каменности: Элиот ДОЛЖЕН пройти через это.
Рыжий не знал, какие именно отношения связывали Ривза и Шакса когда-то не так уж, если подумать, давно. Не знал, за что именно первый ТАК ненавидит второго. Да, это всё кажется очевидным, и эту очевидность знатно во всех позициях разжевали газетчики. Но Джон знал, что всегда могут быть невероятно важные нюансы, которые известны только непосредственным участником истории, и действительно важны при этом они могут быть так же только оным. И эти нюансы действительно были, хотя Джон, как все остальные, понятия не имел, сколько. И потому Роуз просто отключил ситуационную оценку, оставив в своей голове лишь один непосредственный непоколебимый факт: Элиот Ривз до дрожи, до бешенства ненавидит Альтаира Шакса. Настолько, что может навредить не только ему, но и тому, кто или что подвернётся под руку. Это была проблема. Большая проблема.
Джонатан Роуз был уверен в том, что Элиот должен попасть на экспертизу. И ещё Джонатан Роуз был уверен в том, что Элиот должен «пережить» экспертизу своими силами. От начала и до конца, не покинув её раньше времени и не уйдя в такую комфортную ему «зону отчуждения» при помощи своей кибернетической составляющей.
Джонатан Роуз был уверен в том, что Элиот должен попасть на экспертизу потому, что считал, будто эмоции, которые он сможет пережить во время неё, помогут киборгу разобраться в самом себе. Расставить по полочкам нечто важное, что он вынес из оставленного позади времени; закрыть тетрадь, листы которой исписаны прошлым, что он сейчас так ненавидит, и открыть тетрадь свежую, пока абсолютно чистую — чтобы начать что-то новое. А пока что вместо этого Элиот только запихивал новые слова меж уже написанных строчек на последних страницах старой тетрадки...
— Возможно, это будет нетактичный, неприятный и невежливый вопрос, но, — Джон свёл брови, повернулся к своему соседу по скамье. — Элиот, насколько плохо у тебя с самоконтролем? Вообще и особенно — когда дело касается Альтаира?
Элиот помолчал минуты две, осознавая вопрос и обдумывая ответ.
«Насколько плохо у меня с самоконтролем? Джон… здесь проще показать, а не рассказать».
Черноволосый повернулся к Джону и мягко вложил в его руки свои.
— Сколько шрамов найдешь? Старые, свежие — всего вперемешку. Большинство свежие. Они уйдут без следов. Но сейчас они выглядят очень показательно, не находишь…? Абсолютно все я сделал себе сам. Не нарочно, просто… так получилось. Я не люблю боль, я всегда стараюсь ее избегать. И все-таки… вот мои руки. И вот мой самоконтроль, — в необычно тихом голосе Элиота в конце фразы явственно прозвучало сожаление, смешанное с разочарованием, произнесенное с такой интонацией, с какой обычно произносят фразу «видишь, какая я скотина», констатируя факт, а не добиваясь жалости.
Черноволосый опустил взгляд, наклонив вместе с тем голову, отчего его ярко блестящие в утренних солнечных лучах смоляные волосы упали вниз, закрывая ему обзор на все то, что происходило по сторонам. На все, но не на Джона.
— Когда дело касается Альтаира, — через некоторое время продолжил он, произнеся имя своего врага через очевидную запинку. — То все иначе. Из-за него на моих руках нет ничего. Когда я думаю об Альтаире, то хочу разрушать не что-нибудь вокруг, чтобы вылить свою злость, а именно его. Его самого, и никого другого. У меня успешно получается гнать из своей головы почти все эпизоды, связанные с ним, но когда чему-то все-таки удается проглянуть хоть немного, я начинаю терять над собой контроль. Удавалось удержаться, не утонуть в этом состоянии; однако что будет сегодня, я не знаю. Если воспоминания вызывают во мне такие чувства, что я едва ли могу с ними бороться, то что будет, когда я его увижу? Столкнусь со своим злейшим врагом лицом к лицу? То, что он будет сидеть на скамье проигравших… О-о, я не думаю, что это мне поможет. И я не думаю, что буду готов к его ответной реакции. Он ведь тоже меня ненавидит. Боится. А еще он сумасшедший, и… и я думаю, комиссия сможет вживую полюбоваться одним из его приступов.
«Одним из тех, от которых я раньше его спасал», — по плечам, по рукам Элиота пробежала волна крупной дрожи. — «Вот видишь как, Джон? Меня колотит от одних только мыслей».
Эл поднял голову, посмотрел Джонатану в лицо расширившимися глазами.
— А еще хочу заметить, что сейчас я нахожусь в прибитом состоянии после выхода из автоматического режима, — заметил черноволосый, выдавив из себя откровенно жалкое подобие улыбки.
— Если ты не разрушаешь всё вокруг, когда испытываешь ярость по отношению к Альтаиру, то как выражается то, что ты теряешь над собой контроль? — Роуз озадаченно наклонил голову к плечу. — Боишься, что бросишься на Шакса и разорвёшь его в клочья, я так понимаю? Однако как выражается потеря контроля, когда ты лишь вспоминаешь, но твоего врага рядом нет?
Джон внимательно осмотрел руки Элиота, особо надолго задержав взгляд только на двух довольно толстых шрамах на ребре его правой ладони. Ещё подметил то, что костяшки разбиты совсем-совсем недавно. После недолгих раздумий Роуз вспомнил, что вчера они уже были повреждены. Но эти ранки, всё-таки, не старее двух дней.
Что ж. С самоконтролем очевидная беда.
— Эл, — мужчина задумчиво вздохнул, потёр пальцами переносицу. — Не так давно ты уже был рядом с Альтаиром. Двадцать суток и чуть более назад. И тогда ты мог держать себя в руках — что бы не было причиной тому, ты мог. А ведь, если судить по рассказам Дженнифер, там у тебя было намного больше возможностей покончить с этим типом. Но ты этого не сделал. Подумай, почему. Вспомни это чувство — почему тогда ты мог не выходить из себя от одного только воспоминания о нём. Вернись немного назад и расскажи мне. Поймай это чувство.
Джонатан задумчиво подпёр щёку тремя пальцами, отвернулся от Элиота, устремив взгляд куда-то вдаль, сквозь шпиль водного потока в небольшом фонтане посреди парка.
— Автоматический режим — это ещё большая ошибка, чем истерика. — после долгой паузы продолжил он. — Да, это не чревато очередными неприятностями в виде возможных тёрок с полицией, но... Ты так стремился попасть на экспертизу не для этого. Я не до конца понимаю, что, зачем и как, очень многого не знаю о тебе и о том, что ты так хочешь оставить за бортом. Но я точно знаю, что твоё сердце ведёт тебя туда не напрасно. Тебе это необходимо. Может, это мероприятие и не «поставит точку» — но необходимость может быть и в чём-то другом, чём-то, чего ты не осознаёшь. И, в любом случае, не попытаться было бы величайшей глупостью. Но вся суть именно в том, что ты почувствуешь. Смысл не в том, что будет с Альтаиром и где он окажется в итоге — смысл в том, где окажешься ты. Тебе не было бы нужно смотреть на эту замену суду, если бы был важен сам факт. Ты узнал бы его как-нибудь иначе, потом. Но нет. Ты хочешь видеть это своими глазами. Ты хочешь испытать этот процесс на своей шкуре. Быть его частью. Альтаир ненавидит и боится тебя? Может, ты действительно хочешь попасть туда не столько для того, чтобы увидеть его окончательное поражение, сколько додавить его самостоятельно? Чтобы это он увидел тебя победителем, а не ты его — проигравшим? Как ты вчера сказал, «ещё немного подкормить свою ненависть». Пусть так. Знаешь, что я сейчас понял? Возможно, это тебе и нужно, эта ярость — чтобы разобраться. Чтобы увидеть свою ненависть во всей красе, разглядеть каждую ворсинку на теле этого монстра; в ярком свете узреть корень, который нужно рубить, чтобы всё это прекратить. Может, сама экспертиза не будет точкой — но вполне способна оказаться финальным словом. Бесспорным окончанием этой истории, которое ты, наконец, допишешь в переполненную тетрадь своего «до». И вот тогда ты сможешь понять, где поставить эту злосчастную точку — а сейчас ты не можешь этого сделать, потому что не написано ещё той фразы, после которой она должна оказаться. Загляни в желто-чёрные глаза своей ненависти и дай ей укусить тебя в последний раз. Дай ей понять, что больше не будешь прятаться, что отныне ты стоишь перед ней твёрдо на своих двоих. И тогда, кто знает — вдруг она струсит. Покажи ей, что у тебя тоже есть зубы, и её клыки тебя больше не страшат.
На свой собственный взгляд Джон говорил сумбурно, сбито и непонятно, тараторил как идиот. И всё потому, что он опять думал прямо на ходу, начиная фразу не был уверен, чем она кончится. Но вещал вместе с тем столь вдохновенно, с таким жаром, что сам не мог поймать себя за язык и обдумывать произносимое хотя бы чуть-чуть.
— Но если ты уйдёшь в автомат — ничего этого не будет, Элиот! Ты потеряешь свою единственную возможность, просто выкинешь ключ от последнего замка, запирая себя в одном шкафу со своими псами! Это не многим лучше, чем вообще не появляться на экспертизе!
Джон схватился за голову, сильно сдавил виски и громко выдохнул.
— Чёрт возьми, да я от обиды съем свою бандану, если ты это сделаешь! — уже не столь торопливо, но всё так же эмоционально воскликнул рыжий. Потом закрыл глаза, помолчал какое-то время, и продолжил уже тихо и до странного спокойно: — Гнев тебе тоже нужно пережить. Другой вопрос в том, что ты не можешь его удержать, победить своими силами, в то время как именно это и нужно. Это проблема. Это, мать её, ОГРОМНАЯ проблема. — Роуз досадливо поморщился. Какое-то время ещё помолчал. — Хм. Слушай-ка, а есть какие-нибудь вещи или действия, которые помогали бы тебе справляться с эмоциями? Я, например, когда понимаю, что начинаю злиться слишком сильно, мысленно зачитываю стихи. Это отвлекает внимание от объекта ярости. Сосредоточиться на чём-то постороннем, отвлечённом — пусть даже временно, но это забирает внимание от кипящей злобы. Это всё равно что в жаркий день слишком засмотреться на что-то. А когда наконец сможешь оторваться от зрелища — оп, а мороженое-то уже наполовину растаяло.



Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья.
Левая стена - Синий Лед, правая стена - Алый Огонь...
(с)


Лирика: Волчица Катерина впервые робко переступила порог Логова 7 марта 2007 года
 Анкета
Эрин Дата: Пятница, 21-Окт-2016, 18:22:22 | Сообщение # 544    

Клан Созвездия Волка
Ранг: Зрелый волк

Постов: 2278
Репутация: 274
Вес голоса: 5
395е сутки, Фельгейзе
Часть II


— Вещи, которые помогают мне от гнева? Да, конечно, есть, — Элиот резко подался вперед, к Джону, сощурив глаза. Он тоже постепенно «разогревал» темп своей речи, говорил все быстрее, но до уровня себя-возбужденного по-прежнему не дотягивал. — Наорать на кого-нибудь или побить что-нибудь. Или тоже кого-нибудь. Знаешь, после этого злость как рукой снимает. А вот превентивных мер нет. Потому что времени нет. Вот я только вспыхнул — и сразу же вываливаю это наружу. Некогда читать стишки, Джон. Если я вспыхну капитально, то уже ничего не поможет. А если НЕ капитально — что же, проглочу. Про себя перебешусь и проглочу. Только я никогда не могу прогнозировать заранее, какое событие и насколько сильно ударит мне в голову. Вот та же экспертиза — может, я смогу отсидеть ее всю с каменным лицом, и мне на самом деле будет все равно. А может совсем наоборот. И тогда… Ты не хочешь, чтобы я ушел в автомат, Джон? Считаешь, что тогда все будет бесполезно? — Эл отвернулся, откинулся на спинку скамейки, и дальше заговорил чуть более медленным и сильно более тихим голосом. — А ты вообще знаешь, как воспринимает себя киборг в автомате? Ты когда-нибудь спрашивал об этом меня-подобного? Почему вы все — ВСЕ — думаете, что знаете, и даже ни на секунду в этом не сомневаетесь?
Элиот нахмурился, вытянул на коленях правую руку ладонью вверх и несколько раз погладил, сильно нажимая, свои самые заметные там шрамы. Измененный рельеф кожи в этих местах очень хорошо чувствовался пальцами, и сейчас это нехитрое действие, такое контактное общение с одним из самых нелегких дней на «Стреле» снова, как и когда-то давно, магическим образом принесло успокоение. Однако когда Элиот поймал себя на этом бессознательном жесте, он спешно отдернул левую руку от правой, и правую перевернул ладонью вниз, в такое положение, откуда шрамы ему лично больше не были видны.
— Могу рассказать, как выражается моя потеря контроля, если хочешь, — после некоторой паузы Эл вернулся к самой первой теме. Киборг говорил безразличным, даже, скорее, отстраненным голосом. — Я начинаю думать об одной-единственной вещи на свете, и перестаю видеть все остальное вокруг. Попадаю в совершенно неадекватное состояние, в ловушку, в котел собственной кипящей злости. Если передо мной в этот момент упадет небоскреб — я и не замечу. Все это время я могу неподвижно стоять и бурлить про себя, а могу пойти вразнос. Называется «потерять контроль» и «очень потерять контроль». Кстати, ты сейчас очень ловко пользуешься моим состоянием, Джон, — Эл слабо усмехнулся, повернув голову к своему собеседнику. — Я вовсе не уверен, что в другое время захотел бы тебе об этом рассказать. Как-никак, но я нахожусь в очень тесном кругу общения с твоей племяшкой, и должен соответствовать. Хочешь послушать еще и про Альта? О’кей. На базе и после я несколько раз применял к нему физическое воздействие, отводил на ампутацию рук, а потом таскал его за собой на этих культяшках, намеренно причиняя боль. Во всех остальных случаях я взаимодействовал с ним только на автомате. Я, наверное, знаю, почему тогда не реагировал на него особенно остро: после криокамеры я был в крайне прибитом состоянии, и почти первым, что я увидел, был именно Альтаир, привязанный за шею к трубе, избитый и… такой жалкий, каким я его еще никогда не видел. Отвратительно-жалкий, похожий на полураздавленную крысу, злобно и испуганно сверкающую на меня глазами. Желто-черными, да, Джон. «Спасибо», что вспомнил такую замечательную и характерную деталь. Если бы я сейчас был в утреннем состоянии, то точно бы на это сорвался. Но, к счастью, все уже не так дико. Если вернуться к событиям на базе, к тому крысенышу, которого я видел перед собой, то топтать это еще сильнее… просто не было возможно. И событий вокруг происходило столько, что… я просто оборачиваться к нему не успевал. А когда все же выдавалась минутка, то я заставлял себя провести ее не рядом с ним. Сложно объяснить, Джон, сложно, и совсем не проще понять самому. Наверное, я тогда не вполне переварил… перемену наших ролей, воспринимал Альтаира как какое-то другое, наполовину альтернативное моему старому знакомому существо. Но сейчас все уже не так. Сейчас я четко знаю, что…
Эл не договорил, согнулся, провел по лицу руками, остановив запястья где-то у подбородка, шумно выдохнул.
— Все, я устал. О нем нам говорить уже хватит. Хватит.
— Что ты знаешь? — Джонатан свёл брови, наклонился вперёд, нависнув над Элиотом своей высокой фигурой. — Не беги, Эл. Не убегай. Договори. Можешь врезать мне по лицу за навязчивость, если хочешь, но договори.
— Нет, Джон. Все, — Эл отнял руки от лица, выпрямил спину. В сидячем положении разница в их с Джоном росте так не бросалась в глаза, но зато не снижался эффект того, что черноволосый крепче сложен. — Хватит. И бить я тебя тоже не собираюсь. Не думай, что я настолько неадекватный.
— Ну, знаешь, у саахшветов мне бы давно заехали по роже, и это было бы совершенно в порядке вещей. — пожал плечами Джон. — Тут всё относительно, приятель, и адекватность тут не всегда причём. Не делай поспешных выводов о моих поспешных выводах о тебе!
Роуз качнулся назад, снова надавил пальцами на виски и тяжело выдохнул.
— Да, что ж, ты прав, я не очень-то знаю, что испытывает киборг «на автомате». — согласился он. — Но из тех случаев, когда мне доводилось это наблюдать, ни разу не было похоже, что осталось какое-то чувственное восприятие. Мои выводы неверны? Что ж, так расскажи мне, каково это. Чтобы хотя бы одним уверенным невеждой стало меньше. — Джон хмыкнул, потрепал за ухом топчущегося у его ног Майкла.
Бультерьер, получив внимание от хозяина, переключился на второго человека, подобрался к ногам киборга и боднул его чёрно-белой головой.
Элиот коротко вздохнул, взял новую паузу на раздумья. Сейчас делиться откровениями на тему своей электронной составляющей ему не хотелось, однако закрыться не дала мысль о том, что он сам этот разговор начал. Никто за язык не тянул.
— На первый раз достаточно будет знать, что ничего из того, что случается вокруг киборга, когда он в автоматическом режиме, не проходит мимо. Ни одна деталь, даже самая маленькая. Мир воспринимается совершенно иначе, и мне действительно сложно описать, как. Как роботом? Я не был роботом, но думаю, что сравнение все-таки не очень верное. И когда я из автомата выхожу, то определенный набор впечатлений, отклик на собранные факты, я получаю. Если время на автомате было совсем коротким, то впечатления полные. Чем более длинным — тем впечатления менее яркие, более смазанные. Но даже если бы я так провел целый год — факты, факты бы все равно остались. А о них потом можно хорошенько подумать в спокойной обстановке.
— Я не психолог, Элиот, и не ведущий тренингов по власти над гневом. — после небольших раздумий продолжил говорить на прежнюю тему Джон. — Я не могу советовать в твоей ситуации какие-то якобы чудодейственные способы совладать с собой — как минимум потому, что их просто не знаю. Но это проблема, большая проблема. И справиться с ней можешь только ты. Терять разум от злости... со мной это было только пару раз за всю жизнь, и об одном из них я тебе уже рассказывал. Я ненавидел тогда — и за свою ненависть, за несдержанную ярость я корю себя до сих пор. Так что... не мне, вовсе не мне учить, как держаться за поводки и как давать спуск тормозам. Однако, как бы там ни было, я хочу, чтоб ты понял, что я пытался донести.
— Да, да. Сам, все сам, — Элиот передернул плечами. — С очень многим я сейчас «сам» и «надо справиться». Что же, переживу. Попадал в ситуации и похуже.
— Но помни, что не во всём, с чем дóлжно справиться самому, необходимо и возможно обходиться без поддержки. — Джон как-то странно, почти что лукаво сощурил свои добрые каре-зелёные глаза. — Чтобы прыгнуть с парашютом, нужен не только парашют, но и пилот с какой-нибудь летающей штукой.
— А ты думаешь, я от поддержки так уж прямо отворачиваюсь? — Элиот покачал головой. — Не все так просто. Как-то так получается, что поддержать меня некому. Но спасибо — ты выслушиваешь. И вот время сейчас скоротать помогаешь…
Джонатан потянулся, подняв руки над головой, протянул их к уже совсем ярко рассиявшемуся Фальтису. Окинул внимательным взглядом парк. Ранее копошившиеся здесь редкие владельцы домашних животных сменились срезающими сквозь зелёную зону индивидами в строгих костюмчиках — поспешили на работу всякие офисные служащие. Бедняги, сидят целыми днями в душных помещениях, мозоли на задницах стульями натирают...
— Ну, что? Готов продолжить прогулку? Или хочешь вернуться к Дженни? И как насчёт перекусить? — Джон бодренько вскочил со скамейки, и на лице его засияло такое простое и абсолютно незамутнённое какими-либо проблесками размышлений выражение, будто бы это вовсе и не он рассуждал минуту назад о нелёгкой главной проблеме сегодняшнего дня.
— Перекусить я всегда «за», — слегка усмехнулся Элиот, перенявший чуть-чуть солнечности от неожиданной и беспричинной радости Джонатана. — Смотри, еще тоже когда-нибудь смеяться надо мной по этому поводу начнешь. И погулять я не прочь. Вот только на все про все нам осталось меньше часа — или раза в полтора больше, если обратно я прокачу тебя на флаере.
Вопрос про Дженни киборг проигнорировал.
— На флаере? Ну уж нет! — Джонатан громко рассмеялся. — А ну-ка поднимай свой зад с этой штуки! Майк? Майк, иди сюда, мы уходим! ...Так, не против, значит... я тут по дороге милую кафешку видел...
— Не против, но без флаера времени прогуливаться остается меньше, — пожал плечами Элиот, но встал со скамейки и послушно пошел следом за Джоном. Куда и как добираться, если в конце пути кормят, ему, в принципе, было все равно — хотя вот уже двигаться к участку Эл предпочел бы более скоростным способом.
До «милой кафешки» пришлось пройти минут пять обратной дорогой. На поверку, оказалось это примеченное Джоном заведение какой-то средней паршивости забегаловкой, обставленной до пафоса пёстро и оттого совершенно безвкусно.
— Я думаю, мы вполне могли бы купить здесь себе что-нибудь. Даже на вынос! — воодушевлённо сообщил Джон, судя по лицу, весёлый, как разыгравшийся феронис, разглядывая витрину с какими-то пирожками.
Элиот подошел к той же самой витрине и внимательно, очень внимательно осмотрел пирожки. Наклонил голову ближе — рефлекторно, и так же рефлекторно сощурил глаза, дотошно рассматривая на увеличенной картинке изображение предлагаемых яств. И не то чтобы Элиоту нравилось, что он увидел.
— Я так не думаю, — секунд через пятнадцать подвел итог своим наблюдениям черноволосый, покривив губы. — Во втором ряду на четвертой, шестой и седьмой позиции лежат пирожки, которые совершенно явно роняли на пол, а потом не слишком старательно отряхнули. Третий ряд снизу — которые «с мясом», я полагаю, местных феронисов — они, судя по заветренной поверхности, не сегодняшние и даже не вчерашние. Посмотри на всю кучку пирожных «с повидлом» — на той партии у них сбоил автомат и недозаклеил все пирожный с одного краю, повидло подтекло и подгорело. И в одну из таких луж влип… м-м, я даже сейчас не могу сказать, кто. Какой-то местный муравей, для идентификации вида от него осталось слишком мало. И с такой картиной на витрине можно быть уверенным, что работники местного кафе наверняка не знают таких слов, как «свежие продукты», «перчатки» и «гигиена», зато не понаслышке знают о таком явлении, как «галатараканы». Джон, ты точно хочешь это есть?
Одна неприятная деталь, вторая, третья. Так постепенно и теряет яркость желание перекусить. Элиот был не настолько голоден, чтобы отведать завялящих во всех смыслах слова пирожков с феронисово-муравьиной начинкой.
Джонатан наклонился, осмотрел содержимое витрины повнимательнее и громко рассмеялся.
— Ну ты же слышал наш с Дженни вчерашний диалог, — пожал плечами мужчина, — Я могу съесть всё, что в принципе можно есть. — спустя краткую задумчивую паузу, он счёл нужным добавить: — И переварить, к слову, тоже.
Роуз выпрямился, снова став одним из тех, кто почти чешет довольно низкий потолок забегаловки головой, и развёл руками:
— Но, если ты не хочешь здесь есть, я не настаиваю. Действительно, бывают места и получше.
Очень-очень презрительно сверливший придирчивого Элиота взглядом бармен-гебши злобно фыркнул, прижав к голове рога и уши. Судя по тому, как растянулись его губы, он собирался что-то сказать, но не успел.
— А вы не фырчите! — Джон погрозил ему пальцем. — Лучше насекомых из повидла вылавливайте тщательнее. — Роуз отвернулся от единственного представителя персонала данного заведения и зашагал на выход, вслух рассуждая совсем тихим голосом: — Впрочем, ну подумаешь, насекомые. Если не ядовитые — то чего такого-то...
— «Если», вот именно, что «если», — достаточно громко проворчал Элиот в спину Джона.
Уходя из кафе, черноволосый прихватил с собой по пути крендель из корзинки, просто так, хотя за них, по идее, полагалось платить. Гебши-бармен натурально подвис от такой наглости на несколько секунд, а когда набрал в себя воздуха, чтобы начать кричать, то было поздно — за Джоном и Элом уже дверь закрылась.
На улице Эл первым делом предложил крендель Майклу, а вторым, не сбиваясь с шага и не отставая от своего рыжего проводника, провел обзор в интернете расположенных поблизости пищевых заведений. Больше соваться куда попало не хотелось — времени не так много, чтобы выгуливать и выбирать уютное место лично.
Уютное, не уютное, но исходя из отзывов Эл смог выбрать то, где никто за последний год не отмечал присутствия галатараканов, волос на тарелках, столовых приборов с разводами, насекомых в супе и прочих гадостей. Вот насколько там кормили вкусно, судить по отзывам, диаметрально противоположным, было сложно. Видимо, просто набор блюд предлагался специфический, не универсально-нейтральный.
В последнем Элиот убедился, когда ступил внутрь заведения. Запахи здесь стояли сильно пряные, но кухню киборг определить не смог. Из выбора блюд преобладало жареное и пареное, но отнюдь не крупы. Мясо…? Травы…? Смешанная биомасса…? У Эла даже предположений никаких не было. Система тоже не подсказала, не встретив совпадения того, что видел киборг, с другими изображениями экстранета. Неудивительно: в крупных лотках пища смотрится совершенно иначе, чем выложенная на тарелке и традиционно чем-нибудь украшенная.
Собственно, из лотков здесь и предполагалось набирать себе еду на тарелку, любую еду, на какую только глаз ляжет. Цена при этом была зафиксирована.
Обжорничать Элиот не стал, набрал всякого разного на — проверено, чистую — одну тарелку, дождался, пока сделает свой выбор Джон, и повел своего товарища к одному из центральных столиков на улице. Чистых — тоже проверено.
— Что это вообще такое? — поинтересовался Элиот, ковыряясь вилкой в каком-то студнеподобном салате, выложенном на широком, круглом фиолетовом листе. — Ты-то небось уже успел перепробовать все кухни, какие только возможно. Кстати, ты говорил, что тебя часто арестовывали… И как, сильно на деле мешает второй допуск путешествовать, или не слишком? Красные зоны — теперь красные, но на другие пускают без особых проблем? У тебя все-таки вряд ли в биографии значится что-нибудь серьезное.
— Я буян, грубиян и злостный нарушитель спокойствия мирных граждан. И ещё много таких слов. — почти что с хвастовством заявил Джон и рассмеялся. — По крайней мере, если верить характеристике, которую мне в чип вписали по отлёту с Солона. То, что вклеено в этот «солонианский лист» — самые серьёзные со взгляда законодательства нарушения, которые у меня есть, исключая один пунктик за мелкую кражу из магазина, когда я был шестнадцатилеткой, и серьёзную, но давнишнюю потасовку в баре на Луне. И, признаться, не все из записей о нарушениях там спровоцированы таким смехотворными случаями, какие я упоминал вчера. Далеко не все. Но знаешь, в чём плюс общеизвестности утрированных правил приличия и маниакальной помешанности на бюрократии у солониан? Документы о нарушениях, оформленные ими, при пересечении территории другой планеты рассматриваются крайне скептически большинством рас. Так что серьёзных тёрок у меня никогда не возникало. Ну, да, красные зоны — красные, жаль немного, но... весь мир повидать я и без них не успею. Капля в море, капля в море. — Джонатан пожал плечами. — А вот эта штука, — он кивнул на салат, — Выглядит знакомо. Но я понятия не имею, где это видел и как оно называется. У меня не очень хорошо с памятью насчёт того, что я ем.
— Ну, раз это для тебя знакомо, и ты все еще жив…, — в голосе Эла проскользнули слабо-шутливые интонации. Черноволосый несколькими тычками наколол на вилку побольше студенистых кусочков и отправил их себе в рот.
Ничему жизнь не учит — вчера Эл неприятно напоролся на дико острую еду; сейчас ему попалась пусть не дико, но все-таки очень кислая. Отправленная в рот порция съелась, но без особого удовольствия. Вот если бы ее по чуть-чуть и на хлеб — тогда другое дело. Что-то, похожее на тонкие коржики, Эл себе на тарелку положил, и сейчас попробовал их использовать как подложку к небольшому количеству кислой студенистой массы. Да… так получилось намного лучше.
— А кого ты там побил-то, на Луне? — поинтересовался Элиот в перерыве между первым «бутербродом» и вторым. — И за что?
— Охо, это было довольно давно, так что всех подробностей я не помню. — Джон опять рассмеялся. — Да и, признаться, время тут виновато меньше того факта, что я умудрился перебрать с алкоголем. Я, чёртов трезвенник! — Роуз всплеснул руками с шутливым возмущением на лице и в голосе. — Впрочем, ладно, тогда мне ещё не был ясен принцип «не хочешь — не пей», казалось, что в компании я обязан напиваться вместе со всеми. А с компаниями я зависал часто, был тем ещё разгульным дурнем. Мне было... двадцать пять, или около того. Я был вспыльчивым и азартным парнем, и, кажется, напился на спор с каким-то из своих приятелей. Спор остался за мной, между прочим, — рыжий хвастливо улыбнулся. — Но не в том суть. Факт оставался фактом — я явно перебрал и не был способен принимать адекватные решения. Так вот. Парень, с которым я заключал этот спор, был геем. Дай бог сейчас хоть лицо его вспомнить… После поражения его быстро унесло за границу адекватности, и он пошел клеиться к какому-то странному типу. Только вот тип был тоже пьян и оказался воинствующим противником каких-либо вариаций касательно ориентации. Не помню, что уж такое ужасное он сказал моему товарищу, но мне это не понравилось. Напомню, был я парнем вспыльчивым и довольно порывистым, уж особенно под воздействием алкоголя. И вместо того, чтобы пойти и поговорить, как взрослый человек, я вмазал этому грубияну по морде. Не сложно догадаться, что было дальше. — Джон прицокнул языком, ковыряя вилкой подобие синих макарон в своей тарелке. — Нас только при помощи парализатора расцепили, но до этого мы всё равно успели разнести половину бара. И потом полиция таскала нас на руках, чтобы довезти до участка, и мы до утра просидели в одной камере. Поболтали на славу, помирились и вообще весело провели время. Знаешь, что самое весёлое? Этот парень, в отличие от того, за кого я заступался, с тех пор и доныне один из моих лучших друзей.
— Знакомая ситуация, — кивнул Элиот, — в наследство от прошлого мне достались два лучших друга. Если так по-прежнему можно назвать тех индивидов, которых больше не помнишь. С одним из них мы познакомились как раз методом драки. Не поделили какую-то девушку, стали это обсуждать, перешли на личности — ну, о моем самоконтроле ты уже наслышан. Тогда у меня еще был на руке какой-то перстенек, — Эл машинально коснулся основания среднего пальца правой руки, погладил его. Ничего не значащий жест — наверное, Эл бы не вспомнил, на каком пальце было кольцо в тот день, когда он встретил Ника, даже если бы не получил года два назад небезызвестный подарочек в виде электромагнитной гранаты. — Выпендривался слишком много. В общем, лицо тому парню за один удар я, сам не желая того, здорово порвал. Повез в больницу, там его перекачали обезболивающим, и пришлось везти его еще дальше, с доставкой до самого дома. Так и разговорились. А потом еще встретились. А потом что — не помню, но итог знаю: он стал одним из тех немногих, на кого я безоговорочно полагался. Чего мне действительно жаль — так вот это именно таких воспоминаний. Был индивид близкий, а теперь… — Эл пожал плечами, опустил взгляд. — а теперь никто. А кто я для него сейчас, не могу себе даже представить. Но видеть он меня был очень-очень рад. Я стараюсь восстанавливать свои старые связи, — черноволосый поднял голову на Джона, улыбнулся уголками губ. — Работаю над этим.
Джон усмехнулся, взял паузу в разговоре, чтобы наконец попробовать свои синие макароны. Синие макароны оказались неожиданно кисло-сладкими и явно относились к разделу десертных блюд. Что ж, ладно, самое то для перекуса.
— Забавно, — прожевав, заключил рыжий, вопреки замечанию как-то отнюдь не весело. — Забавно это. Как во внезапно обретённом враге можно ещё более внезапно найти лучшего друга. Порой, если отринуть прошлые разногласия, можно получить рядом с собой самого верного индивида из возможных. Забавно, как из неприязни рождается дружба, или, порой, даже что-то большее. И как бывает наоборот. От ненависти до любви один шаг — да. Но и обратно расстояние не длиннее. И вот это уже печально, если подумать. — Роуз ковырнул вилкой проводки полупрозрачных «макаронин». — И если обрести друга в противнике — это до странного бывает приятно, то обратное... это больно. Убийственно-больно и до жути противно. Хах. Из самых близких друзей получаются самые преданные враги.
У Джона на памяти не было случаев, когда во врага превращался именно друг, когда друг начинал его ненавидеть. Нет. Сейчас он вспоминал кого-то, кого он любил когда-то и до сих пор больше, чем просто друга — родного брата. Джеймса. Того Джеймса, который жил чем-то, а не для чего-то. Того Джеймса, что всегда был готов поддержать младшего братишку в любом его жизненном решении, а не ненавидел за выбранный путь. Того Джеймса, который умер, когда ему было восемнадцать.
— Не знаю. Не могу себе представить, чтобы из настоящей, разгоревшейся ненависти когда-нибудь получилась дружба, — Эл пожал плечами, устремил взгляд в тарелку и стал перебирать вилкой свои блюда, выбирая то, что он хочет попробовать теперь, когда кисленькое желе закончилось. — А вот наоборот — да. Наверное, да. Нет, точно, да. Мне тоже довелось испробовать. Здорово, наверное, что… все впечатления уже остались за бортом. Когда враг становится никем — это можно почти назвать подарком судьбы.
Об Альте Эл сейчас не вспомнил — даже и мыслей подобных у него в голове не промелькнуло. «Альт умер, его для меня больше нет» — черноволосый искал, как описать свое нынешнее отношение к своему когда-то другу, но нашел неверное, некорректное. Тот Альт, которого он знал когда-то давно, больше не мог вызвать в нем теплых, ностальгических воспоминаний, не появлялся доброй тенью кого-то пусть сейчас и мертвого, но когда-то очень важного — ничего такого. Эл не вспоминал его слова, не уходил в образы из прошлого, не только потому, что запретил себе это сам, но и потому, что того Альтаира, которого он знал когда-то, не было теперь даже там, за спиной. Слово «друг» и имя «Альтаир» теперь стояли для черноволосого на самых дальних концах вселенной, и сойтись вместе сами собой ну просто не могли.
Альтаир действительно умер для него тогда, в тот самый день, когда они оба совершили по одной из самых страшных ошибок своей жизни. И пусть ошибка Элиота принесла ему определенного рода победу, снова открыла некогда утерянный мир, а ошибка Альта отняла у беловолосого все — не это сейчас важно. Важно то, что Альт не просто исчез для Элиота в тот день, не истаял, как тень, а, умирая, породил волну возмущений, прошедшихся по их совместному прошлому, разбивая самого себя в нем, как отражение в зеркальной плоскости. Со звоном, на мелкие осколки, раня в кровь уже не руки, а что-то более глубинное, важное, — облик того Альта, которого Эл знал — или думал, что знает — рассыпался в стеклянную пыль, стал серым, тяжелым прахом, который не спешит уносить ветер, не спешит на всех слоях пространства и времени.
Альт, друг, ставший врагом — нет. Не было никогда друга. Но другой пример на ум прийти мог, и он пришел.
— Расскажешь мне об этом? — поинтересовался Элиот, набирая себе на вилку целый пучок длинных, тонких, прожаренных волокон чьего-то мяса, обваленного в специях.
— О чем именно? — нахмурился Джон, как-то резко помрачнев. Не то чтобы он не понял, о чем спросил Элиот. Просто вопрос ему не понравился. — О любви, превращенной в ненависть?
Элиот молча кивнул.
Джонатан протяжно вздохнул.
— Больная тема, Эл. Больная тема. Я могу рассказать — могу, но буду рад, если ты разрешишь мне этого не делать. — Роуз беззвучно усмехнулся, дернув одним уголком рта. — Не повезет — увидишь мой случай сам.
— И все же… расскажи, — этому вопросу предшествовала совсем короткая пауза, потраченная на то, чтобы Элиот проглотил находящуюся во рту еду.
С Джоном было просто. Очень просто — настолько, что факт крайне непродолжительного знакомства сводил свою важность к нулю. Эл мог рассказать многое многим, и все-таки Джонатану больше, и рассказывал; но это автоматически давало и возможность спрашивать. Не все подряд, но тоже многое, и тоже то, с чем черноволосый не стал бы лезть к другому индивиду.
Сложно сказать, какие цели преследовал киборг, вынуждая говорить Роуза о том, о чем тот не хочет. Удовлетворял свой личный интерес, хотел вынести практический урок из очередной жизненной истории дяди подруги — все верно, все так, но было и что-то другое, смутное, нечеткое. Желание, в котором Эл пока не мог разобраться.
— Что ж, ладно. — Джон повел плечом, подперев кулаком подбородок. — Когда-то давно, когда я был еще панковатым подростком с цветными волосами и мажорскими кожаными штанами, у меня было два самых дорогих мне человека на свете. Потом один из них умер. А потом и второй. Не буквально — но намного ли оно лучше?.. Джеймс. Братьев более дружных, чем мы, на всей Луне сложновато было сыскать. Отпетый хулиган и лучший ученик академии — одна семья, самые родные друг другу индивиды. Ха-ха, да, это было так. А потом умерла мама. Нам было больно, мы отчаялись, но все равно старались держаться вместе. Однако... Отец бросил работу, потерял себя, и все обязанности по обеспечению семьи свалились на Джея. Он старался учиться и работать одновременно, ужасно уставал... А дома срывался на мне. Джеймс всегда был страшен в гневе. И в то время гнев и боль стали единственными чувствами, что остались у него. Поглотили все остальное. Я пытался помочь, пытался поддерживать его, но... сдался. В один прекрасный момент просто устал пытаться, стал избегать его и отца, а потом сбежал. На два года, два долгих года, подумав о том, что Джею так будет лучше. Не нужно будет кормить меня и играть в замену родителя для психованного подростка. Я сделал то, что было мне необходимо, то, что показало мне путь к своему счастью, но... Об обратной стороне своего побега я догадался только после того, как вернулся. Джеймс срывался, проклинал меня — да. Но моя поддержка по-прежнему была нужна ему. Он взвалил на себя больше, чем мог унести, огрызался, потому что ему было больно, и отказывался от поддержки, потому что он старался казаться сильнее, чем был. Джей всегда был слишком зациклен на мнении общества. И он не понимал, что время от времени позволять себе быть слабым в глазах окружающих — это нормально. Я не заметил этого. Я думал только о себе и сбежал от проблем, думая, что этим помогу. Но вместо того... я бросил его совсем одного, Элиот. На чертовых два года. Без меня он пережил тяжелейшую депрессию, несколько нервных срывов, смерть отца... Все, что я оставил ему — боль и раздавливающее чувство долговой обязанности. Со временем боль, вытравившая все чувства, ушла, но на смену ей не пришло ничего. Потому что больше рядом с ним в нужный момент не было никого, кто вновь показал бы ему, как быть человеком. Я не мог знать, что так будет, но мог хотя бы подумать, насколько тяжелую ношу ему оставляю. — Джон сгорбился, закрыл лицо ладонями, тяжело выдохнул. — Я убил его, Эл. Это я превратил его из нормального индивида в машину, руководствующуюся только диктуемыми обществом "надо". И знаешь, что я сделал, когда по возвращении из своего долгого путешествия нашел его таким?! — голос Джона дрогнул, он посмотрел на Элиота полными вины глазами. — Я снова сбежал. Снова просто сбежал... Он возненавидел меня. За то, что я "асоциальный, бесполезный для общества организм". Да, глупо спорить, тут он прав, но таков уж мой выбор. Он говорит, что это причина его неприязни, но... Я знаю, что на самом деле это не совсем так. Джей ненавидит меня за то, что я сделал с ним. Ненависть ко мне — это последнее чувство, которое у него осталось. И он имеет на него полное право. — Джонатан покачал головой, пристально посмотрел на Элиота. — Если встретишься с ним, посмотришь в его глаза, то поймешь, какой кошмар я сотворил.
— Неужели ты думаешь, что индивид способен разучиться чувствовать, Джон? — более резко, чем стоило бы, ответил Элиот. История, в вине которой тонул Джонатан, не показалась ему ужасным пятном на биографии последнего. Даже история с удушенным щенком показалась черноволосому хуже. А эта история… ее можно понять. Если ты теряешь сначала одного любимого родственника, а потом второй на твоих глазах превращается в третирующего монстра, то какой подросток НЕ убежит, а останется на месте, принимая роль старшего, когда остальные оказались на это не способны? Тем более такой подросток, как Джон — рыжий и в свои «уверенно за сорок» остался глубоким инфантилом. Хотя… не в том ли случае кроется причина сей черты характера? Может, именно из-за тех двух лет «не на своем месте» он застрял в одной точке, не смог вырасти, остановиться, и бежит до сих пор? Ему ведь тоже никто не смог помочь. Должен был старший брат, но тот и с собой не справился… Элу было жаль Джона, что ему пришлось все это пережить, с этим жить, и он не видел за ним хвоста той вины, который чувствовал Роуз; причина повышенного тона киборга крылась в другом.
«Если встретишься с ним, посмотришь в его глаза, то поймешь, какой кошмар я сотворил» — невинная фраза, но киборга она зацепила, ковырнула когтем. Он уже слышал кое-что о Джеймсе, видел его на фотографии, и потому мог себе представить, какое приблизительное выражение глаз, скорее всего, ему свойственно. Если бы Эл знал наверняка, что при первой встрече Джонатан совсем уж откровенно сравнил его глаза именно с глазами брата, которые «настоящий кошмар», то был бы сейчас очень сильно задет. Был бы; а так — чуть-чуть.
— Что способен перестать помнить, каково это — быть нормальным человеком? — Эл все еще не ловил в своем голосе повышенного тона, резкости, и продолжал говорить так, как ему говорится. — Полная ерунда. То, что твой брат сломался, закрылся от всего мира за свинцовую стену — это вина исключительно обстоятельств, в которые он попал, и результат его собственных стараний. Ты никак не мог этому поспособствовать. Помочь, вытянуть его из возведенного им самим карцера — не переоцениваешь ли ты себя-подростка…? В таком случае тебе необходимо было бы полностью разгрузить его плечи, Джон. И все, что нес на себе твой брат, взвалить на себя. Его это сломало. Ну а ты. Ты бы, думаешь, справился?
Эл подался вперед, пристально всмотрелся в лицо Джона. В лицо, не в глаза.
— Я понимаю твое горе. Могу представить, каково это — потерять самого близкого человека на свете. Оставить его, и спустя два года найти на его месте кого-то совершенно другого. Это действительно горе, и я тебе сочувствую. Я бы тоже горевал долго. Но… винить себя? Загляни глубже. Неужели ты думаешь, что в этой ситуации действительно мог что-то изменить? Джеймс… он теперь там, зарылся в ту нору, где ему комфортнее. И понять его… ненависть тоже можно. Она — точно такое же порождение обстоятельств.
Эл коротко выдохнул, тряхнул головой, и неожиданно добавил еще кое-что на смежную тему, с новой резкостью в уже было ставшим спокойном голосе:
— А глаза — плохое зеркало души. Иногда даже отвратительное, Джон, — черноволосый всмотрелся в зрачки Роуза, но не дольше, чем на секунду. — И я сейчас не о своих говорю.
О своих. В первую очередь — все-таки о своих. Важность, тонкость чужого взгляда Элиот никогда не недооценивал, и сам всегда неосознанно учитывал его, составляя свое мнение об индивиде, и осознанно — об его настроении. Заметка была выдана лишь как ответ на зацепившую фразу, какой попало, не слишком обдуманный. Не более того.
— Джеймсу тоже может быть за этой… отстраненностью? — хорошо. И когда он говорит, что ненавидит, и сверкает на тебя глазами, это тоже может оказаться обманом. Вы ведь больше не… те, которыми были в детстве. Вряд ли ты теперь так же хорошо понимаешь его, как раньше. Но вот меня что даже больше интересует, — Эл нахмурился, приложил к губам сустав указательного пальца, слегка прикусил кожу на нем, посмотрел на Джона исподлобья. — У Джеймса же жена появилась. Дети. И…как? Неужели никто так и не смог процарапаться сквозь его цементную оболочку? Дженни говорила кое-что об этом, но… не может же все быть настолько плохо?


It doesn't matter what you've heard,
Impossible is not a word,
It's just a reason for someone not to try.©
 Анкета
Призрак Дата: Пятница, 21-Окт-2016, 18:23:03 | Сообщение # 545    

Клан Белого Лотоса
Синий Лед

Постов: 24348
Репутация: 968
Вес голоса: 9
395е сутки, Фельгейзе
Часть III


— Я не смогу объяснить в полной мере. Это нужно увидеть, чтобы понять. — Джонатан мрачно потупил взгляд. — Джеймс живёт лишь так, как «нужно». Как диктуют устои общества. Жена, дети, работа — это всё у него лишь для галочки в листе соответствия общественным требованиям. Но при этом у него нет непосредственного желания получить одобрение окружающих. Я не знаю, как это. Он как... робот, запрограммированный на что-то. Думает лишь о результате, и никогда не думает, зачем ему этот результат. Ему самому это просто не нужно. — Роуз сцепил пальцы в замок, уперев локти в стол. — Я не знаю, почему это случилось. Что именно спровоцировало его вот так вот стереть все эмоции. Знаешь, где-то в глубине души я всё ещё надеюсь, что в нём осталось что-то живое. Но... оно бы ведь должно было проявляться? Хоть где-то за столько лет! Ди рассказывала, что когда они только познакомились, в нём ещё было что-то. Пусть этим чем-то и была на самом деле только боль, от которой она так хотела спасти, укрыть его. Она принимала его неживость за какую-то оборону, за ложь, которой он защищается от новых страданий. Диана... добрая и хорошая женщина, всегда была таковой, но тогда она явно ошиблась в том, что сможет вытащить моего брата из пропасти — особенно если он действительно сам себе выкопал оную. Девушки любят тех, о ком можно заботиться, но кто при этом не похож на совсем размокшую тряпку. Особенно если этот кто-то симпатичный. Джей соответствовал многим параметрам, привлекающим романтичных мечтательниц вроде Ди. Она влюбилась в него, загадочного красавца-ученого, а он воспользовался этим для исполнения своего «обязательного плана по становлению достойным членом общества». И за столько лет его отношение к ней никак не поменялось. А Диана... Диана всё ещё любит его, несмотря на то, что он только и делает, что сосёт из неё соки. Мне жаль её — но она сделала свой выбор. И как она не вправе осуждать меня за мою жизнь, я не стану осуждать её. Ди любит Джея, и Дэнни его любит. Джен... знаешь, она часто говорит, что время от времени даже ненавидит его, что он не сделал для неё ничего хорошего, но... Джеймс всегда был для неё кем-то неоспоримо авторитетным, кем-то недосягаемым. Дженни всю жизнь из кожи вон лезла, чтобы привлечь его внимание, заслужить одобрение. Для этого даже неосознанно пыталась быть на него похожей. И... хах, догадайся, почему она носит очки. Я не уверен в том, насколько сильно она любит его именно как отца — но я точно знаю, что он был и есть в какой-то степени её кумир. Она всегда почитала Джеймса и его мнение больше, чем мнения тех, кто к ней ближе, кто бесспорно любит её. Дженнифер не хватает отца. Нормального отца, который мог бы уделить ей время. Я в какой-то степени пытался быть таковым — но я плохо подхожу на эту роль. Ну, думаю, ты уже усвоил, почему. — Джон чуть пожал плечами, невесело усмехнулся. Помолчал немного, а потом вдруг вернулся назад. — Это не важно — мог я что-то изменить, или нет. Я просто не должен был оставлять его совсем одного. Хорошие братья так не делают, Эл. Даже если они всего лишь долбанутые на голову подростки.
— А если бы пропал ты вместе с ним, — Элиот чуть пожал плечами. — То что бы тогда осталось от вашей семьи? Очень важно, смог бы ты действительно помочь или нет, Джон. Иногда можно навредить, слишком навязчиво желая добра. Ты сказал, что ушел из дома для того, чтобы не быть обузой своему брату. То есть в первую очередь ты подумал именно о нем, если это только не твое оправдание бегству для самого себя. Ты хотел сделать, как лучше. Промахнулся с этим или нет — вот этого уже никто точно не узнает. Все могло бы быть хуже. А так… ты хотя бы разобрался с собой. Очень легко винить себя в том, что ты НЕ сделал — однако на самом деле в таких случаях вина все-таки лежит не на тебе. Чтобы что-то НЕ сделать, тоже иногда приходится постараться. Вмешаться или нет — выбор всегда сложный. И, вне зависимости от выбора, судьба индивида зависит по большей части от самого индивида, а не от «помощников». Окружение может круто изменить жизнь индивида, да; но лишь тогда, когда он сам позволяет сделать это. Я понимаю, что ты хочешь сказать. Сейчас ты жалеешь, что оставил брата одного — потому что видишь, что этот эксперимент закончился плохо. Но тогда-то ты этого не знал. Ты верил, что Джеймс справится один, что он сильный старший брат — в то время ты не понимал, что ему все еще нужна была поддержка. Ты видишь это сейчас, с высоты своего опыта, и все равно не можешь быть уверен, что при ином раскладе что-нибудь изменилось бы в лучшую сторону. Не вини себя, Джон. Ты сделал так, как видел правильным на тот момент. И многие на твоем месте поступили бы точно так же.
Джонатан неопределённо вздохнул, покачал головой, странно усмехнувшись.
— Что ж, я не могу отрицать того, что ты можешь быть прав. Можешь быть прав больше, чем я, потому что, по сути, мы оба говорим о том, чего не знаем наверняка, и можем оба судить ошибочно полностью или частично. — Джон поднял взгляд на Элиота, пристально посмотрел в его глаза. Он не мог объяснить даже самому себе, почему который раз делал так, хотя в данном действии не было никакого смысла. Но это был не рефлекс — нет, каждый раз рыжий смотрел в зрачки киборга совершенно сознательно, пусть и не был способен за стеклянным взглядом глаз Эла увидеть что-то живое. Так, как мог когда-то будто целую вечность назад тот, кого не забыли упомянуть в этот знаменательный день. — Но... чувства так редко подвластны разуму — насколько я успел понять, ты хорошо это знаешь. Легко твердить себе, что я не виноват, что я не мог знать, что я пытался сделать как лучше. Но это ничего не меняет. И что-то внутри всё равно всегда будет шептать: «Джон, ты ужасный человек. Это ты сотворил с ним». Мне от этого не избавиться, даже если я захочу. А хочу ли я... — Джон усмехнулся, нервно дёрнул плечом. — Это ещё вопрос... Прозвучит странно, но — так легче. Быть ненавидимым за своё преступление — это лучше, чем чувствовать себя безвинным, но всё равно отвергаемым.
Роуз стукнул по своему терминалу — потёртому, царапаному и старомодному куску техники, — на мгновение округлил глаза, потом недовольно скривил губы.
— Пожалуй, нам стоит начать поторапливаться, если желание опаздывать отсутствует. — покачал головой он, рассеянно оглянув стол и сидящего напротив Элиота.
С этими словами Джон быстро и торопливо доглотал всё остатки содержимого своей миски с синими макаронами, прожевал, а потом ещё какое-то время смотрел задумчиво куда-то сквозь Элиота.
— ...Но, в конце концов, я мог бы хотя бы писать ему иногда. По крайней мере, знал бы в худшем случае, что дома в ту пору меня ждал только живой труп.
— Мог бы, — как-то неожиданно невесело отозвался Элиот. — Да, мог бы.
«Я вот не писал. А если бы написал… нет, все равно ничего бы не изменилась. Бидди бы мне не ответила, потому что к тому времени уже не была способна как-либо взаимодействовать с окружающим миром. И я бы решил, что она меня просто проигнорировала. И не стал бы настойчиво добиваться ответа», — Элиот тоже ускорился с темпом поглощения еды, но глотал пищу, практически не чувствуя вкуса, с нейтральным выражением на лице, пряча свои грустные мысли за стеклянными глазами. — «И я в этой ситуации тоже не виноват. Но это не отменяет того факта, что с Бидд случилась беда, в которой… в которой — не буду себе врать — я практически никак не могу ей помочь».
Элиот хотел поговорить со своей матерью о том периоде, когда он сам был в коме, более подробно, чем говорил с ней по терминалу. Хотел — но до сих пор этого не сделал; говорил себе, что столь деликатный разговор больше подходит для личной встречи, но понимал, что этим он обманывает сам себя. Что это просто очередная страшная тема, которую он пытается избежать, от которой, как мог, отворачивается, готовится убежать, пуститься в спринт. И вовсе не из-за себя, и не из-за того, что этим разговором он не хочет расстраивать мать, возвращая ту в самый тяжелый период ее жизни. Просто за этим разговором должны будут последовать реальные действия, а Эл больше не хотел возвращаться в больницу. Не хотел видеть Бидди такой, какой она стала; хотел, но боялся держать ее за руку, безвольную, мертвую — мертвую, несмотря на то, что все-таки теплую. Не знал, что еще может ей сказать, и не был уверен, что в таких посещениях есть хоть какой-либо смысл. И в то же время понимал, что бросать Бидд одну сейчас подло — подло, поскольку в этом мире у нее больше никого нет.
Да и был ли…?
Был. Короткое время, но все-таки был.
Интересно, как бы все сложилось, если бы на Бидд не напали в том парке? Были ли бы они все еще нужны друг другу в большом мире, или больше нет? Может быть, это Бидд утешала бы его, если бы Эл поделился с ней результатами своего обследования? И он бы сейчас жил у нее, а не у Джен, и ласкал ее тело, целовал ее губы? Губы, которые он сейчас мог представить себе в мельчайших подробностях даже без помощи системы — очаровательно не-идеальные губы с чуть более пухлой верхней губой, с плавными, мягкими, но при этом четкими контурами. Бидди живая, как огонек, совсем не похожа на Джен абсолютно во всех смыслах, она моложе, но… сильнее, увереннее?
Как знать, как могла бы обернуться жизнь, если бы сейчас рядом оказалась Бидди. Сильная, уверенная, … нежная, хрупкая.
Дженнифер совершенно другая. Не хуже — просто другая.
«С каких пор я стал думать о девушках как о спутницах жизни?» — промелькнула в голове недовольная мысль, которая почти сразу же сменилась другой, ответной: — «С таких, что вокруг меня все сейчас рушится. Если набраться смелости, вынуть голову из песка и осмотреться, то можно увидеть, как горят все стены и рушатся мосты. Я не хочу выживать во всем этом один. Как я, гуляя по краю пропасти, могу помочь кому-то другому? Мне самому нужна помощь. Я. Не хочу. Справляться со всем этим. Один. Хотя и обещаю. Я слишком много чего обещаю».
Эл поднял взгляд от тарелки, заправил с правой стороны волосы за ухо, несколько раз пригладив их, попутно довольно чувствительно проехавшись ногтями по коже головы.
— Ты прав. Нам пора идти, — черноволосый поднялся со стула, развернулся и быстрым, собранным, ровным, совсем уж явно задаваемым системой шагом направился по кратчайшему пути к дому Роуз. Перед тем, как идти на участок, стоит привести себя в порядок, кое-что отыскать, и еще просто зайти за Дженнифер. Все равно им идти в одно и то же место к одному и тому же времени.
«Если хочешь, чтобы тебе помогли, об этом надо кричать».
«Я хочу кричать. Но я не хочу, чтобы меня слышали. Не в этот раз».
«Сегодня кое-что изменится. У меня будет одной проблемой меньше — или же одной больше. Но что-то совершенно точно изменится».
«Мне стоит занять себя какой-то работой. Максимально, так, чтобы не было времени продохнуть, подумать о последних событиях и начать себя жалеть».
«Снова убегаешь, Элиот?»
«Либо кричать вслух, либо делать так, чтобы на крики про себя не оставалось ни времени, ни сил».
«Не хочу, чтобы меня слышали. Не сегодня. И, пожалуй, не завтра».
Если бы Эл сейчас увидел себя со стороны, то он перестал бы удивляться, почему в некоторые моменты его жизни даже совершенно «непросвещенные» индивиды с первого взгляда признают в нем киборга. И все же когда Элиот не уходил так глубоко в свои мысли, отличия его от обычного органика были все-таки намного тоньше.
«Откуда вообще такие мысли? Как я вообще смог завернуть в это русло? О том, что случилось с Бидд, я узнал не сегодня. О всем остальном — и того раньше. Мне казалось, что я выплываю. Или, по крайней мере, готов выплыть. Я ошибся. Лимит достигнут?
Нет. Не дождетесь. Не сегодня. Только не в этот день».
Эл резко встряхнул головой, поднял лицо к Фальтису, рефлекторно сощурил глаза от его яркости и заставил себя улыбнуться. Сначала вымученно, вяло, едва заметно, но через некоторое время улыбка на его губах превратилась во вполне настоящую. Ну, или почти настоящую — все-таки не в ту сияющую, широкую, немного нахальную, так характерную черноволосому киборгу, а более мягкую, более скромную. В ту улыбку, которая близка настоящей, но которой все-таки чего-то немного не хватает.
Мы плачем потому, что нам грустно, или нам грустно потому, что мы плачем? Тот же самый вопрос верен для радости и улыбки.
Джон торопливо шагал следом, отставая от Элиота метра на четыре. Майк рысцой бежал рядом, быстро перебирая своими коротковатыми лапами. Роуз сверлил взглядом угольный затылок киборга и пытался понять, что вдруг вновь так резко выбило оного из равновесия, но, увы, он слишком многого не знал для того, чтобы построить хоть одно достоверное предположение. Майк опускал нос, нюхал асфальт под своей мордой и ни о чём, как всегда, не думал.
«Зачем ты вновь убегаешь, Эл?» — Джонатан задумчиво свёл брови. — «От чего на этот раз?..»
Ему могло бы быть жаль Элиота, этого на первый взгляд дурашливого парня, на самом деле тянущего за собой ворох проблем. Ворох проблем, которые Джон уже видел, ощущал, но не мог пока что понять большинство — опять же, слишком уж мало он знал о черноволосом приятеле своей племянницы. И понятия не имел, узнает ли когда-нибудь больше. Ему хотелось помочь, но слишком уж сильно местами расходились их с Ривзом взгляды, и — вновь, — слишком мало рыжий имел для того, чтобы сделать какие-то полезные выводы.
Да и мог ли в принципе кто-то вроде Джона помочь кому-то вроде Элиота? Роуз мог бы предположить, что они и вовсе люди разных, не соприкасающихся параллелей. И всё же, в некоторой степени Джон видел в Элиоте какую-то знакомую суть, что-то, что ему близко или когда-то таковым было.
Нет, не параллели. Перпендикуляры.
Тот, кто подвластен эмоциям больше, чем стоило бы, часто получает неприятности на свою голову — это бывает чревато, бывает больно и порою опасно. Джонатан знал, каково это, не понаслышке — буйная юность прошла полностью под эгидой эмоциональной безголовости. Со временем рыжий это перерос, но он никогда не имел способов борьбы и никогда ранее не старался держать себя в руках. Просто в какой-то момент вспыльчивость сменилась уравновешенностью и умиротворением. Просто в какой-то момент Роуз стал немного старше. И теперь он не знал, как тут помочь чем-то большим, чем пустой болтовней.
А ещё Элиот постоянно старается убежать от своих проблем. Но не понимает, что они привязаны к нему, как консервные банки к хвосту пойманной хулиганами собаки. Или понимает? Что ж, это не важно, потому что по-прежнему он в любом случае продолжает бежать от них, отворачивается и старается спрятаться за какими-то иллюзиями.
«Я ненавижу этого индивида больше всего на свете. И хочу его увидеть. Ты можешь убедить меня, что мне это не надо…?»
«Сейчас я могу делать вид, что предыдущих двух лет моей жизни не было, с переменным успехом, но могу. А если после той встречи даже так получаться больше не будет?»

Элиоту больно касаться прошлого, он обжигается каждый раз, когда подходит слишком близко. Потому что не потушил оставленный там огонь, и он грозит разрастись в ещё больший пожар. Но вместо того, чтобы залить его водой, пока ещё не совсем поздно, Ривз просто бежит прочь, куда глаза глядят, надеясь, что рано или поздно пламя погаснет само. Да, когда-нибудь погаснет. Через, возможно, много-много лет, когда успеет уже изожрать всё, что было в пределах досягаемости. А может и нет — но это не тот случай, где стоит так рисковать.
Элиот отчего-то не способен принять прошлое таким, какое оно было — и потому не способен закрыть его, наконец погасить огонь в печи. После сожжения в ней исписанной тетради.
Он ненавидит то, что было, прячется от него — но почему-то так трепетно хранит это в своём любимом шкафу со скелетами, как хранят старушки уже ненужное, но почему-то дорогое сердцу барахло, которое якобы просто лежит и ничем не мешает. Мешает. Как минимум занимает место. А в случае Элиота — и вовсе поглощает то хорошее, что оказывается слишком близко.
Джон не мог дать каких-то чётких советов, и не имел ни малейшего права ставить Элу в вину его побеги. Это он только что, буквально несколько минут назад, понял предельно чётко. Потому что уж кто-кто, а он всегда только и делал, что убегал. Да — ему нужны другие миры, ему нужно постоянно двигаться. И вместе с тем Джону удобна его жизнь такой, какая она есть, потому что не привязывает к чему-то, что может выдать проблемы более серьёзные, чем недостаток денег на завтрак или необходимость поспать на лавочке в парке. Такие проблемы легко пережить, легко решить — и он их решает. Любит их решать.
Но от других, серьёзных, он прячется ровно так же, как черноволосый киборг с мёртвыми глазами. Только вот если Элиот убегает от проблем, которые уже дышат ему в спину, Джон бежит от тех, которых ещё даже нет.
Он — та собака, которая смылась, поджав хвост, стоило едва заметить людей.
«О чём я думаю?» — вдруг с оттенком ужаса и колоссальной растерянностью вопросил у самого себя рыжий, резко замерев посреди реки сонно бредущих работяг. Майкл послушно застопорился рядом с его ногами. — «Откуда я всё это взял? Сейчас дело не во мне, и помощь нужна не мне. Я здесь, чтобы выглядеть обретшим своё место в жизни, устоявшимся индивидом, а не впадать во всеобщую панику, забыл? Хватит. Таких мыслей сейчас слишком много у тех, кто меня окружает — значит, хотя бы я должен продолжать стоять твёрдо. Не важно, что мной движет на самом деле, лгу я себе или нет — сейчас не важно. Сейчас и Дженни, и даже этому парню нужен хоть кто-то, на кого можно опереться. И не похоже, что они друг для друга справляются с этой ролью.»
Джон тряхнул головой и продолжил движение, нагоняя Элиота.
«Так легко поддаваться общему угнетению?.. Ха-ха, Джон, стареешь ты или деградируешь? Тоже свалиться в пропасть всегда легче, чем вытягивать оступившегося».
Тем временем по расчётам выяснилось, что, несмотря на некоторую спешку последнего времени, всё равно слишком велика вероятность заметно опоздать. Пешую прогулку пришлось отменить, Элиот вызвал такси. Джонатан был этим слегка недоволен, проворчал что-то себе под нос, но сопротивляться не стал, сел во флаер на заднее сидение и затянул туда Майка. Бультерьер довольно развалился на мягкой обивке, оставив на светлой ткани серо-коричневые следки от пыльных лап. Упс, хоть бы не заметили.
Пешком туда шли час, а обратно долетели совсем быстро. Зато скучно. Пхе.
Дженнифер вернувшаяся троица застала растрёпанной, не до конца одетой и бешено скачущей по квартире туда-сюда. Проспала, сразу видно. И это в определенном смысле сыграло на руку Элиоту — поскольку в ином случае ему бы предстояла поездка до участка в одиночестве, а одиночество сейчас было самым последним чувством, которое хотел испытать киборг. То кажущееся равновесие, которое он успел построить по пути домой, оно разрушило бы моментально.
Пока Дженнифер собиралась, Элиот собирался тоже. Только, в отличие от рыжей, он не скакал по дому, а делал все степенно и размеренно. Долго умывался холодной водой, тщательно, до идеального состояния расчесал успевшие слегка спутаться во время прогулки волосы, разбирая их по прядям расческой с частыми зубьями, оделся в ту одежду, в которой летал с Дженнифер на Корвис — дорогую, относительно подходящую для офисного мероприятия, но строгую только по сравнению с его недавно приобретенной красной майкой. Машинка, сушилка справились хорошо, убрав с ткани все следы приключений того дня, но Эл еще покрутился перед зеркалом, чтобы быть уверенным в том, что все безукоризненно чисто и сидит на его фигуре идеально, без всяких складок. Потом черноволосый еще долго прилаживал себе на шею голубой платок, пробуя разные виды завязки и выбрав в итоге ту, которая полностью закрывала его шрамы и выглядела не слишком легкомысленно, не опускала платок кончиками впереди рубашки, а оборачивала горло всей тканью.
Сегодня не должно быть ни одной осечки. И начать со своего внешнего вида очень просто — как минимум потому, что это, в отличие от всего остального, привычно и не требует совершенно никаких усилий.
Дженнифер все-таки пришлось подождать несколько минут. Но зато до участка ее докатили на флаере, и с ветерком — это мягко сказано. Время задержки из-за себя черноволосый покрыл с лихвой, однако к началу рабочего дня они с Дженнифер все равно опоздали минут на пятнадцать.
— Ну, как сегодня будем? — поинтересовался Элиот, смотря на Дженнифер чуть-чуть пониже ее глаз, но при этом не выглядя понуро. Сложно было сказать со стороны, что чувствует Эл сейчас на самом деле — на его лице было написано слишком много, и в то же время ни одна эмоция не доминировала. А глаза, как всегда, своим молчанием вводили только в заблуждение. — До полудня еще где-нибудь пересечемся? Не думаю, что лично для меня до того срока здесь найдется много работы. Может, помогу тебе с твоими бесконечными бумагами.
— Я была бы рада, если бы ты помог. Но бесконечные бумаги кончились ещё вчера. — Дженнифер как-то нервно усмехнулась. Она выглядела мрачной и дёрганной, её волосы, вроде бы тщательно расчёсанные, всё равно выглядели странно-лохматыми и нелепо пушились. Нижние веки потемнели и чуть опухли. Дженни дышала глубоко и неровно, будто ещё совсем недавно бежала и запыхалась.
— Так что, я не уверена в том, какую работу Морей найдёт мне теперь. Но пока... — Джен странно прикусила губу, отвела взгляд чуть в сторону. — Пока что мне надо просто покормить сегодняшний улов бомжей. А там уж видно будет. Только ты, если заскучаешь, смело приходи в тюремный. Меня не сложно найти — толком и негде искать-то.
Она робко шагнула к Элиоту, положила руку ему на плечо и, привстав на цыпочки, легко поцеловала черноволосого в губы.
— Прости, что кусалась. — неловко улыбнулась она. — Ладно, а теперь я пойду.
— Ага. Сейчас, — Элиот поднял руку, ласково-небрежно пригладил волосы Дженнифер настолько, насколько это было возможно. Сильно лучше ее прическа не стала, но прогресс все равно был заметен. Закончив с этим, киборг наклонился к Роуз, поднырнул под ее рыжие прядочки и шепнул девушке на ухо:
— А за то, что кусалась, я тебе потом отомщу. Бойся теперь меня, Дженни, бойся.
Рыжая улыбнулась задорно, уже почти весело, но в глазах её всё равно блистали беспокойные, даже немного панические огоньки. Затем она развернулась на каблуках своих почти что армейских ботинок, через плечо подмигнула Элиоту и быстрым, слегка сбивчивым шагом скрылась за поворотом коридора.
Элиот тоже не стал больше задерживаться, развернулся на скошенных каблуках своих ботинок и отправился в кабинет к Орвушу, узнавать свои задания на сегодняшний день. Заходя в кабинет к своему сегодняшнему начальнику, Эл чувствовал возбуждение, смешанное с воодушевлением — работа, тем более новая, неизвестная, черноволосого сильно интересовала.
Засиделся.
Однако Орвуш увидеть Элиота был не возбужден, не воодушевлен и даже не рад. Капитан встречал киборга с угрюмым выражением на лице, и очень выразительно поглядывал на экран своего личного терминала.
— Опоздал в первый и единственный день работы на двадцать две минуты, — хмурясь, качая головой, произнес Дик. — Если бы ты не был из семьи миллионеров, я бы вычел это из твоей зарплаты.
— Из зарплаты на один день? — саркастически усмехнулся Эл. — Да даже если бы я был уличным бомжом, я бы такой смешной суммы даже и не заметил.
Орвуш сарказма не оценил, нахмурился еще больше.
— Ты смеешься, а мы на такую зарплату живем, Элиот, — угрюмо припечатал капитан.
— Будто ты не знал, на что идешь, когда устраивался в полицию.
— Это у тебя все просто. А нам, простым смертным, приходится выбирать между материальным благополучием и работой, которая не вгоняет в смертную скуку. Вот ты, — Дик с неожиданно проснувшимся интересом посмотрел на Элиота. — Если бы родился в простой семье, то что бы ты выбрал?
— Слава богу, я лишен такого выбора, — Элиот поднял кисти рук на уровень плеч, раскрыв ладони. — Слава богу. Не хочу даже догадки строить. А вообще, тебе ли жаловаться на зарплату, Орвуш! Вчера ты неплохо обогатился за мой счет.
— Пока экспертиза не прошла успешно, радоваться прибыли еще рано, — покачал головой капитан. — Как твое горло, Элиот?
— Мне сегодня придется много говорить?
— Нет. Думаю, что нет. Просто интересуюсь.
— Хм. Тогда… спасибо, — Эл скользнул пальцами под платок, коснулся рубцов с левой стороны, будто бы проверяя, до сих пор ли они там в наличии. Конечно, в наличии, никуда они с утра не делись. — Все нормально. По крайней мере, ведрами таблеток уже не закидываюсь.
— Хорошо, хорошо..., — Дик побарабанил пальцами по столу, кивком указал на стул напротив себя. — Садись.
Элиот сел.
— Что будешь делать сегодня на экспертизе, ты хорошо уяснил, так? — капитан внимательно посмотрел киборгу в лицо.
— Конспектировать все происходящее. Цитаты не искажать. Возможные действия всех сторон в конспект включать. Личные оценки не включать. Наблюдать, наблюдать, наблюдать и ни в коем случае не вмешиваться. Я — тень, меня нет.
— Это именно то, что я хотел услышать, — удовлетворенно кивнул капитан. — Будь к двенадцати на минус первом этаже, кабинет А12, вторая дверь после поворота за угол. И, ради всего святого, не опаздывай. Лучше приди заранее, это не возбраняется.
— Непременно, — сухо ответил Эл, чуть сощурив глаза, а потом вдруг оживился и добавил с возмущением: — А до этого что мне делать, капитан?! Я для того пришел сюда к девяти, чтобы перекинуться с тобой парой фраз, а потом еще три часа гулять и бездельничать?
— Во-первых, не к девяти, — погрозил пальцем Дик. — Во-вторых, гулять осталось всего два с половиной. И, в-третьих… ты точно хочешь, чтобы я тебя чем-нибудь нагрузил вне рамок нашего договора?
Элиот уверенно кивнул.
— Нет у меня времени развлекать тебя, нет, — Дик задумался, вздохнул. — Даже не знаю, чего бы ты такого полезного мог у нас в отделе сделать за два часа.
— Я в полиции два года работал. Возможно, у тебя найдется работа мне не как секретарю.
— Нет, не возможно, — Орвуш покачал головой. — Я не имею ни малейшего представления о том, что ты помнишь, а что нет, и насколько ты хорошо тогда вообще работал. Кстати, а чем именно ты в полиции занимался?
— Все, уел. Даже этого не помню, — Элиот досадливо выдохнул. — Знаю только, что официально меня использовали как лабораторного химика, а реально еще и как киборга со вполне годными под оперативную работу модификациями. Никого вам тут поймать не надо, Дик? Вдруг у меня за два часа получится!
— Поймать не надо, но, — капитан вдруг странно, ломано улыбнулся. — но мне тут кое-что пришло в голову. Как насчет того, чтобы все-таки примерно час поговорить вслух без перерыва?
— Ха, в предпоследнюю нашу беседу мне пришлось поговорить вслух без перерыва больше семи. Легко.
— Тогда подожди минуту. Мне надо связаться с учебным отделом. Обрадовать, что замена Зартиссе больше не нужна…

…спустя полчаса.

— Есть здесь кто-то, кто меня не знает? — Элиот спросил от порога, только-только влетев в учебный класс. Киборг сразу поймал взгляд Уны Рос с задних рядов, улыбнулся и подмигнул своей недавней знакомой. Та улыбнулась в ответ, смущенно порозовив свои пятна. Не дожидаясь ответа от аудитории, Эл крупными буквами вывел на доску свои имя и фамилию, для передачи данных используя нейрошунт. — Э-элиот Ривз. Можно просто по имени. Господа не-люди, имя — это «Элиот». Сегодня я развлекаю вас вместо лейтенанта Уолоу Карт, так вовремя приболевшую. Я не следователь, и мне разрешили говорить с вами не по учебной программе, а о чем угодно, чем я с большим удовольствием злоупотреблю. Но сначала выслушаю ваши предложения.
— Закажем рнапу? — моментально выпалил кто-то самый шустрый.
— Нет, услуги бармена в мой спектр предложений не входят, — усмехнулся Элиот, отступил на шаг назад и сел на стол. Именно на стол — как сидят студенты в перерывах, а вовсе не преподаватели во время лекций. — Еще?
— Гуляя-я-а-ть!
Элиот покачал головой. На этом предложения студентов временно иссякли. Зато все — все до последнего впивались глазами в своего неожиданного преподавателя на замену, о котором совсем недавно шумели и все еще шумят новостные порталы. И Элу такое откровенное разглядывание себя нравилось — о, еще как нравилось. Черноволосый чувствовал себя сейчас солнечной батарейкой, на которую светят яркие лучи света — от чужих взглядов его наполняло энергией, да так интенсивно, что даже почти физически становилось жарко, причем приятно-жарко. Наслаждаясь вниманием, Элиот своих слушателей тоже рассматривал — но только не каждого отдельно, а сразу всех, и не так откровенно — впрочем, последнее получалось отнюдь не специально, а лишь из-за специфики взгляда при фокусе на бесконечность. Со стороны казалось, что киборг смотрит просто куда-то в пространство между рядов.
— А личные вопросы Вам задавать можно? Чем Вы сейчас занимаетесь? — недолгую тишину разрезал вполне ожидаемый вопрос-переход к биографии, пришедший от рыжеволосой саахшветки из самого правого ряда.
— Об этом вы все скоро узнаете, — Элиот чуть улыбнулся, повернувшись к девушке, встряхнул головой, отбрасывая волосы назад. Судя по выражению лица саахшветки, этот жест ей просто безумно понравился, что «зарядило» Элиота еще сильнее. — Отнюдь не бездельничаю. Скажите, на «Шквал» кто-нибудь из вас собирается?
Вверх уверенно взметнулась одна рука, принадлежащая илидорцу, немного перегнувшему с пирсингом на лице.
— Отлично, — широко улыбнулся Эл, посмотрев прямо на илидорца, даже почти что ему в глаза. — Значит, ты меня там еще увидишь с трибуны, парень.
— Да как…? Правда…? — илидорец сильно озадачился, наклонил голову к плечу. — А что… извините, Элиот… киборгам разве можно?
— Гонять — нельзя, что весьма досадно, но в принципе справедливо, — Эл прикусил нижнюю губу. — Но кто сказал, что на гонках только пилоты — заметные личности?
— А где-нибудь Вы гонять пробовали… неофициально? — в завязавшийся разговор вставила свою лепту девушка-тельсорка, быстро переведшая разговор от будущих событий к событиям прошлым.
— Имеются ввиду именно соревнования? — уточнил Элиот. — Да, пробовал. Даже официально пробовал, почти год — успел засветиться в юношеских до того момента, как весь официальный спорт для меня закончился. Что потом, не знаю, но зато в последний год участвовал в нескольких гонках совсем уж криминального характера, — киборг усмехнулся, подался вперед, слегка прищурил свои голубые глаза. — Хотите расскажу вам сегодня об этом? О том, как ловко у противников закона устроены собственные увеселения? Откуда берутся деньги, как набираются участники, и что бывает, когда кто-то выражает свое недовольство организацией слишком громко? Отли-и-ично. Тогда с гонок и начну. В целом, что гонки, что спарринги, что стрельбища — во всех травматичных видах соревнований для участников, как правило, жестких рамок не устанавливается. Все способы хороши, все методы приемлемы, а со всеми другими вариантами проведения подобных игр добро пожаловать в советскую зону. Практически каждый раз кто-нибудь погибает, и при этом далеко не каждый участник игр — доброволец. Бывают даже такие мероприятия, где индивидов стравливают в одной яме, как зверей — и выбора, участвовать или нет, им совершенно не остается. Думаете, это дикость докосмической эры? Ха. Желающих посмотреть на такие зрелища просто навалом, деньги текут горной рекой.
— А как Вы? Неужели и Вам довелось…?
— Мне — нет, я участвовал исключительно в гонках, но об игровой кухне в целом от очевидцев наслышан, — покачал головой Элиот. — Мне доводилось стрелять в чужие корабли — но я никого не отправил наслаждаться вакуумом или целоваться с землей. Вот на то, чтобы кого-то сбить, запреты, кстати, порой ставят, иначе участников гонок очень быстро становится слишком мало. Хотя меня однажды сбить все равно пытались. Вовремя вильнул в сторону, но двигатель мне все же задели. Пришлось сажаться в аварийном режиме. Гарью надышался, потом долго кашлял, но ничего более серьезного. А, флаер вот сдох.
— Это было в космосе? На флаере — в космосе?
— А кто сказал, что в космосе? У товарищей-вне-закона, мне порой так кажется, территории не так уж и сильно меньше, чем у Совета, — хмыкнул Эл. — На станции катали. На планеты в то время я вообще не садился, но зато совсем недавно мне «посчастливилось» побывать на бандитском Ганнете. С версией журналистов вы уже наверняка знакомы. Хотите расскажу, как там все было на самом деле? Кстати, одна из непосредственных участниц событий — девушка, которая с вами училась в самом начале. В сводках ее настоящее имя… вроде бы не упоминалось.
Элиот сделал короткую паузу, чтобы поймать на себя еще больше внимания студентов, уперся костяшками пальцев в поверхность стола, чуть откинулся назад, садясь поудобнее, и начал рассказывать:
— … билет на Ганнет нам выписали гурталины. Вы знаете, что не все, кто откликается на сигнал бедствия, на самом деле приносят помощь? Это был именно такой случай. Те ребята нас обобрали и выкинули на первой попавшейся планетке, хотя, что интересно, оружие оставили…
Черноволосый рассказывал долго, подробно, эмоционально, иногда разбавляя свою речь жестикуляцией, и не избегая некоторых преувеличений и без того острых событий. Студенты с трудом могли вклиниться в его речь, чтобы задать какие-либо вопросы, но когда кому-то из них это все-таки удавалось, то киборг отвечал подробно и с удовольствием. Умолчал он только о встрече с матерью Уилан и не слишком углубился в свою ссору с Дженнифер. Зато своими «достижениями» похвастаться не забыл — и как отреагировал на предложение хозяина домика, где они с Джен укрывались от песчаной бури, купить его как раба, и как отправил на пол гуннара на местном рынке за точно такое же предложение, и как разбил стекло флаера незакрытой рукой. Даже следы показал, уже почти, но все-таки еще не до конца исчезнувшие.
В таком ритме время до конца занятий пролетело очень быстро — как для Элиота, так и для студентов. А что Ривз, что его аудитория еще только начинали разогреваться…
Что говорить, развлечь слушателей черноволосый умел. Но все-таки не до такого безумия, чтобы ради него вся группа рискнула прогулять следующую пару Харта. Особенно в свете недавнего рассказа о коварстве гурталинов, легко легшего на уши и без того хорошо познавших на своей шкуре студентов, что старика лучше не злить.
А Элиот… Элиот за один час до экспертизы, до события, перед которым он так сильно и давно нервничал, на котором он боялся не удержать себя в руках, чувствовал себя совершенно довольным и счастливым. Сытым. Подзарядившимся. Черноволосый лег на стол на спину, минутку-другую смотрел в потолок, улыбаясь совершенно беспричинно, просто следуя хорошему настроению, а потом поднял руку с терминалом к лицу и стал набирать Дженнифер сообщение. Именно набирать — пальцами по голографической клавиатуре.
«Джень. Я сейчас в кабинете 609, где учебные классы. ОДИН. Совсем один. И, знаешь, если тебе нечего делать, а новых бумаг на тебя Морей не навалил… То я буду держать оборону помещения вплоть до твоего прихода. Ты когда-нибудь обращала внимание, насколько в учебных классах широкие подоконники?»
Отправить.
Дженнифер пришла почти сразу же — влетела в учебный класс, слегка прихрамывая, разгоряченная, взъерошенная, несущая на лице немного нервную улыбку. Ее глаза блестели задорно, но немного нездорово — все выдавало в Роуз то, что рабочее утро у нее выдалось весьма нелегким. Утро, начавшееся со скрипа тележки, а закончившееся... Еще пока не закончившееся.



Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья.
Левая стена - Синий Лед, правая стена - Алый Огонь...
(с)


Лирика: Волчица Катерина впервые робко переступила порог Логова 7 марта 2007 года
 Анкета
Эрин Дата: Пятница, 21-Окт-2016, 18:23:24 | Сообщение # 546    
Сообщение отредактировал(а) Эрин - Пятница, 21-Окт-2016, 19:32:43

Клан Созвездия Волка
Ранг: Зрелый волк

Постов: 2278
Репутация: 274
Вес голоса: 5
395е сутки, Фельгейзе
Часть IV


…немногим ранее
Тележка как всегда скрипела старыми колёсиками, но почему-то сегодня Дженнифер вовсе не ненавидела этот звук. Он не раздражал её, как бывало обычно, а почти что успокаивал. Всего две миски с желеобразной серой субстанцией тряслись на подносе. И всё…? Выходит, всего один ночной дебошир...
И один Альтаир.
Джен не могла объяснить себе, почему почти что бегом двигалась к изолятору. Почему в этот момент больше всего на свете возжаждала вновь посмотреть в чёрно-жёлтые глаза его единственного обитателя. Не знала, что так хотела ему сказать. Но факт оставался фактом — она нестерпимо желала увидеть его сейчас, на грани перелома, балансирующего на краю пропасти. Беспомощного, растёртого в порошок, осознающего, что отныне он больше ничего не решает в своей судьбе. Хотела понять, как нейриец сейчас чувствует себя. Каково для Шакса это — стать безвольной куклой в чужих руках, которые могут сделать с ним что угодно.
Она знала, что сейчас ему должно быть плохо, почему-то знала. И хотела додавить его, растоптать окончательно. С наслаждением. И почему-то знала, что способна.
За эти двадцать суток они узнали друг друга удивительно хорошо, удивительно хорошо стали понимать друг друга. Никогда не говорив по-нормальному, перекидываясь едва ли несколькими фразами каждое утро — а то и не каждое, — Альтаир Шакс и Дженнифер Роуз стали до странного близки к сути друг друга, до странного крепко вгрызлись в больные места, так, будто были знакомы очень давно — хотя не знали друг о друге совершенно ничего; так, будто вместо ненависти между ними когда-то была чуть ли не дружба.
Альтаир был отчего-то единственным не родным индивидом в Галактике, в глаза которого Дженни смотрела совсем без страха, совсем без смущения. И он же был тем, кому она ни разу не успела соврать. С кем никогда не была лицемерна.
Роуз не знала, но с Альтаиром по отношению к ней было то же самое: ни разу он не лгал ей и не старался скрыть от неё своё истинное лицо. Какая забавная вещь — полное взаимопонимание на почве обоюдной ненависти. Идеальное отторжение. Они были магнитами из одной коробки, повёрнутыми друг к другу не той стороной. Предельная честность. Враги друг друга не предают.
И как бы Дженнифер не ненавидела Альтаира, он отчего-то очень был нужен ей. Ненависть к нему была ей необходима, словно какой-то тяжёлый наркотик. Роуз не понимала этого — но именно ненависть придавала ей сил и решимости в наибольшей мере.
И Джен была бы действительно рада увидеть Альта таким, каким он был сегодня. Она испытала бы настоящее счастье, до пугающего садистское счастье. Она растоптала бы его ещё сильнее. Она наслаждалась бы его слабостью.
Но этому, увы, не суждено было сбыться.
У входа в следственный изолятор, привалившись спиной к стене, стоял, сложив руки в замок на груди, Санта Морей Аул. Завидев Джен, он выпрямился, встал ровно, сухо поздоровался. Рыжая тихо ответила и попыталась провезти тележку мимо солонианина, но его тонкая рука решительно упёрлась в плечо девушки.
Она бросила на начальника вопросительный взгляд. Он молча помотал головой.
— Сэр, дайте пройти. — Дженнифер недовольно нахмурилась.
— Иди дальше, Роуз. Его я сам покормлю. — Морей чуть надавил на её плечо, толкая рыжую от себя.
— Но... — на мгновение Дженни удивлённо округлила глаза, потом недовольно поджала губы. А следом натянула на лицо фальшивую любезную улыбочку. — Не утруждайтесь! Это же ничего мне не стоит, всё равно уже пришла. Я не буду опять совать руки к нему, обещаю.
— Не ф том дело, Роуз. — Морей покачал головой. — Я знаю, что ты хочешь. Но посмотри на себя. Тебе просто нельзя с ним фстречаться.
Дженнифер не сразу поняла, о чём говорит Санта Аул. А потом заметила, что её всю трясёт. Что всё её тело напряжено, натянуто, как готовая вот-вот лопнуть струна, и что движения она совершает мелкие и дёрганые. Жаль, что она не видела свои глаза, по выражению которых никто в здравом уме не сказал бы, что они принадлежат психически здоровому человеку.
— Знаете? А что вы знаете такого? — Дженни нервно рассмеялась.
— Я уже знаю, что ты его ненафидишь — да. И понял кое-что ещё о фаших с ним фзаимоотношениях. — Морей нахмурился. — Джен. Фсё это фремя ты молчала не потому, что боялась сказать мне, что не хочешь фыполнять эту работу. Ты хотела; хотела фидеть его. А он — тебя. Но теперь хфатит. Не дразни себя. И его не дразни. Не кофыряй рану.
— О чём вы вообще? — Роуз недовольно фыркнула, попробовала пойти дальше, но солонианин встал прямо перед тележкой и упёр в неё руки.
— Я запрещаю тебе посещать Альтаира. Сунешься к нему — не засчитаю отработку. Фсю. — Морей толкнул тележку обратно, в сторону Дженнифер, заставляя ту отступить. Рыжая разом вспыхнула, но растеряла все слова. А Санта Аул продолжил строгим, не терпящим возражений голосом: — Стажёр Роуз, сегодня я прошу фас только покормить беднягу в обезьяннике, а после этого достафить документы с моего стала ф финотдел. От дальнейшей работы на эти сутки я фас осфобождаю. Сегодня фы неработоспособны. — и, взяв с тележки рыжей одну из тарелок, продолжил уже мягче, вернувшись к неофициальному обращению: — Отдохни, Дженнифер. Найди себе какое-нибудь разфлечение. Отфлекись. Ты едфа держишься, чтобы не стать похожей на меня дфадцать суток назад. Иди.
И она пошла. Поджав губы, тихо рыкнув, негодуя про себя. Джен возненавидела Морея сейчас, поймала себя на мысли, что хочет врезать ему по лицу, как не так давно сделал Джош. Но она на это не решилась. И сама не могла до конца объяснить себе, что с ней происходит, но теперь не могла и отрицать, что начальник прав. Что всё это время она каждое утро являлась к Альтаиру только для того, чтобы потешить свою ненависть. Расцарапывать рану каждый раз, когда она только-только начнёт подсыхать.
И это Дженнифер испугало.
Стол надзирателя пустовал, больная лампа на потолке то и дело лихорадочно мигала, доживая, вероятно, свои последние часы. В клетке для ночных дебоширов, как и было ясно, сегодня находился всего один индивид. Тот самый старичок-гурталин, появляющийся тут регулярно. Джен казалось, что за последние два десятка суток она видела его уже как минимум три раза.
— С добрым утром, деточка! — радостно поздоровался единственный обитатель клетки, вставая с лавочки и принимая из рук Джен просунутую сквозь решётку миску. — Что-то ты сегодня неважно выглядишь. У тебя всё хорошо?
Джен удивлённо приподняла брови. Они с этим типом регулярно подмечали друг друга, но никогда раньше не обменивались и словом.
— Д-да, вроде бы... — дёрнула плечом рыжая.
— Значит, нет. — усмехнулся гурталин. — Ты — Дженнифер Роуз, верно? Я тебя зна-а-аю. — он выдержал интригующую паузу, чтобы увидеть реакцию Джен, и, узрев, как сузились её карие глаза, остался удовлетворён. — Из газет. Что, волнуешься за исход экспертизы?
— Экспертизы... постойте-ка, а вот это вы откуда знаете?! — Дженнифер не могла вспомнить или и вовсе не была в курсе, писали ли желтобрюхие что-то о том, что Шакса вместо суда ждёт экспертиза. Она, признаться, не вчитывалась в весь тот бред, волну которого подняла их история. Однако ей справедливо казалось, что об этом как минимум не трубили ещё со всех углов.
— А я что, думаешь, зря тут так часто оказываюсь? — старичок довольно сощурился, приоткрыл пасть в гурталинской улыбке. — Надзиратели иногда любят поболтать.
Дженнифер недовольно нахмурилась, упёрла руки в бока.
— А с чего это, к слову, вы тут п-постоянно околачиваетесь?
— О-о, это весёлая история! — он издал тот звук, который у гурталинов назывался смехом. — Видишь ли, суток сорок назад я попал сюда в первый раз, и тут сидела така-а-а-ая прекрасная женщина! — он театрально закатил глаза. Затем вернул внимательный взгляд на Дженни. — Пытался потом подкараулить её где-нибудь у выхода из участка, но не вышло. И вот — теперь пытаюсь снова попасть на её день!
Джен едва сдержала насмешливую ухмылку.
— Так чего же вы ни у кого просто не спросили, кто она такая? И с нею самой не познакомились?
Горе-влюблённый округлил свои маленькие глазёнки и, сразу видно, опешил не на шутку. Весь вид его выражал одну только мысль: «А что, так вообще можно?!» Дженнифер вздохнула, покачала головой.
— Гурталинша?
— Гурталинша, — охотно подтвердил старичок, мигом выйдя из ступора и кивнув.
Гурталинша во всём тюремном отделе была всего одна. Преклонных лет, с кривыми, торчащими изо рта зубами и слепая на один глаз. Характер у неё был не слаще, чем у Морея без лекарств, которые он начал недавно принимать, а внешним видом она страшила и того сильнее. А ещё она была выше этого бедняги этак на голову. Свою массивную гурталинскую голову. Да, любопытные у этого «дебошира» понятия о прекрасности — или это у всех гурталинов так?
— Тарма. Ближайшее дежурство — через четыре дня. — неопределённо сообщила Роуз. Старик просто просиял. — А теперь, извините, откланяюсь.
— Спасибо! — поблагодарил гурталин удаляющуюся спину Дженни. — А насчёт экспертизы — ты не волнуйся! Всё равно от тебя ничего не зависит!
«Вот в том-то и досада», — фыркнула рыжая, не останавливаясь и не оборачиваясь. Мимо проскользнул сегодняшний дежурный надзиратель со сменной лампочкой в руках.
В кабинете на столе Морея лежала толстая папка бумаг, не так давно подшиваемая руками самой же Дженнифер. В этой штуке был сломанный держатель, который прокусил рыжей палец — почему-то это хорошо запомнилось. Роуз усмехнулась такой неожиданной встрече.
По пути в финансовый отдел Дженни заметила, что на неё как-то странно посматривают некоторые из снующих по коридорам офицеров. Что, опять какая-то статья вышла? Или все начитались про то, что она девушка Ривза? Или она сделала что-то ужасное или великое, о чём сама не догадывается? Или всё сразу?
Происходящее получило ещё один вариант объяснения, когда Джен зашла в основной кабинет финансистов, в котором как всегда страдали от безделья начальница Анлаан и её правая рука — Илиар. Правда сегодня с ними «страдало» неожиданно больше индивидов. Все очень увлечённо обсуждали что-то, и многие при этом выглядели несколько смущённо.
Джен не обратила на это особого внимания, просто положила папку на ближайший к двери стол и позволила себе отвлечь бухгалтеров от их занимательной беседы оповещением о доставке. Но она не могла ожидать, что это вызовет ту реакцию, которая последовала. Финансисты устремили на неё взгляды оголодалых чаек, а сама Алаан в два прыжка оказалась рядом с рыжей и с восторгом вопросила:
— Ну как же так вышло, что вы с ним не попробовали-то, а?!
Джен вытаращила на неё глаза.
— Ч-что? — она подозрительно сделала шаг в сторону от резвой саахшветки.
— Ну как же, — королева счетов приложила изящный пальчик к полным губам. — Это же так интересно!
— Да ну, Ан, она же не саахшветка, чтоб со шлюхами всякими радостно...! — возмущенно возопил из кучки приспешников Илиар. — И вообще, может, не ксенофилка! Извращенцы с секс-игрушками — это далеко не каждого возбуждает. Мне вообще кажется, что это довольно стрёмная история.
— Что? — паника Роуз нарастала, хотя она, кажется, начинала кое-о-чём догадываться. — Что вы имеете в виду?
— Ну как же! — изумилась Анлаан. — Сосед Айзека! Шкафчик удовольствий! Такая возможность, а вы вместо этого на работу пошли!
Смутная догадка подтвердилась, стало, вроде бы, ясно, что здесь происходит, но глаза Джен от этого не сделались менее круглыми.
— А я вот наоборот считаю, что правильно они смотались! — с другой стороны от Джен, противоположной позиции Ан, оказался Илиар, поддерживающе хлопнул Дженни по плечу. — Нечего с такими озабоченными дело иметь. Я вообще думаю, бедный Айзек! Такой славный, культурный парень — а в соседи достался... этот. Он же, наверное, постоянно домой кого-нибудь водит и прямо под боком у Хоффмана их того! Ох...! — глаза илидорца испуганно расширились, будто он осознал сейчас что-то поистине ужасное. — А вдруг он и к самому Айзеку домогается регулярно?! Или вообще... уже…! Бедный Хоффман, я даже готов предложить ему переехать ко мне!
— Ой, а с тобой ему прямо не надо домогательств опасаться? — едко заметил кто-то из серой массы подданных «королевства счетоводов». — Все мы знаем, что он тебе нравится!
Илидорец стыдливо покраснел и, поджав губы, погрозил коллегам кулаком.
— А вот ты с этим озабоченным... как его там... — начал кто-то из бухгалтеров, но запнулся на имени объекта разговора.
— Гэбриэл, — подсказал ему сосед.
— Да, точняк! Вот ты с этим Гэбриэлом в одном отделе работаешь — и что, ничего такого за ним не замечала? Прям совсем как нормальный себя ведёт? — этот вопрос явно был адресован Джен.
После того утра с Гэбриэлом она не общалась и даже не пересекалась толком. Так что уж не ей было судить, как он себя ведёт. Но вопрос вырвал её из ступора, и на смену растерянности пришло негодование. Откуда...?!
— Откуда вы эту чушь взяли? — скривилась Дженни, нахмурившись.
— Как откуда?
— Все уже знают!
— Так почему вы с ним не потрахались-то, а? Он бы был, неверное, не против!
— Ага, а ещё наверняк о-о-опытный!
— Бедный Хоффман...
— А может мне с ним познакомиться...?
— Знаете что? Я п-пойду, у меня работы много! — Джен нервно улыбнулась и почти что бегом покинула кабинет финансистов-сплетников. Она даже боялась, что за ней погонятся — но этого не случилось, так что за первым же поворотом коридора рыжая сбавила шаг.
Откуда они всё это знают?! Ну ладно про извращенца — так, похоже, достоянием общественности стал весь или почти весь эпизод с неловким утром. И, возможно, ещё и с некоторыми додумками, наклеенными либо первоисточником, либо цепочкой передатчиков.
Джен негодовала. Ну ладно бы трепались только про извращенца — но её и ребят-то зачем приплетать?!
Откуда?! Кто это всё мог рассказать? Санемика, Айзек, Гам29? Одна версия невероятнее дру...
Джен резко замерла посреди коридора.
Доуэлл.
ДЖОШ, мать его, ДОУЭЛЛ.
Джен не видела Джошуа с того самого вечера, как они втроём с Санемикой выпивали в раздевалках, с того самого вечера, как они поведали ему историю о пьяных похождениях и неожиданных открытиях о соседе Айзека. О любви и способности Доуэлла распространять слухи, даже абсолютно ложные, на участке разве что легенды не ходили. Роуз успела подметить его любовь сплетничать, но тогда ещё не знала, что почти все сведения о других индивидах, которые он слышит, в любой момент могут стать достоянием общественности.
До крыла, в котором обитали оперативники, Дженнифер почти что добежала. И в кабинет, на который ей указали, ворвалась с несвойственной ей резкостью и решительностью.
— Доуэлл! — от этого крика, полного ярости, и стука впечатавшейся в стену двери главный сплетник всея тринадцатого участка аж подскочил с дивана, на котором мирно дремал до этого момента.
— Господи, Роуз, какого хера ты так вламываешься?! — заорал в ответ Джош, схватившись за сердце, и это чуть осадило пыл Дженнифер. Оперативник тяжело выдохнул, сделал спокойное выражение лица, потом нахально улыбнулся и помахал рукой: — Давно не виделись. Как делишки?
Джен не ответила, но по её виду, по распушённым волосами и сверкающим бешенством глазам Джош понял, что ничего хорошего его не ждёт и сегодня.
— Чего стряслось? — мрачно вопросил он, растерянно потирая шею.
— Язык твой стрясся, вот что! — Роуз сделала шаг к оперативнику, вся напрягшись, как готовая к прыжку тигрица. — Ты какого чёрта всем растрепал, а?
— Ну... весёлая же история... — чего именно такого ужасного он поведал всему участку, Джошуа понял быстро, но вот оправданий придумать всё равно не успел. — Вы же со мной поделились — вот я и подумал...
— Ты же обещал, что никому не скажешь! — Джен сделала ещё шаг, оказавшись почти вплотную к Доуэллу, наставила палец ему в грудь. — Не важно, весёлая история или какая, она вообще не должна была никого — даже тебя, — касаться. Ты. Обещал!
— Р-разве? — Джош округлил глаза в театральном удивлении. — О, я был пьян, запамятовал...
На губах оперативника появилась какая-то странненькая полуулыбочка, но со словами она была никак не связана. Как и взгляд Джоша был устремлён не в глаза Дженнифер, и даже не в лицо, а несколько ниже — в хорошо просматривающийся с нынешней позиции довольно глубокий вырез белой маечки, приоткрываемый расстёгнутыми верхними пуговицами зелёного полицейского жакетика, на покрытые плеядами веснушек тонкие ключицы и вздымающуюся от напряжённого дыхания грудь девушки. Вообще, было сейчас в Роуз что-то такое, что вызвало в Джоше чувства и мысли, отнюдь не похожие на заслуженное чувство стыда за свой не очень-то достойный поступок.
Эта твёрдость и резкость в движениях, прямая осанка, уверенный взгляд, слегка распушённые рыжие волосы и чуть приоткрытые, чётко очерченные губы. Обычная робкая Дженни была мила, но этот образ разозлённой хищницы явно нравился Доуэллу больше.
— А насчёт обеда со мной — так и не передумала? — беззаботно вопросил опер, вернув взгляд к глазам Джен, улыбнувшись шире и нахальнее.
Вместо ответа Джош едва не получил пощёчину. Но увернулся.
— Эй, да ладно, ты же не фигурируешь в этой истории как объект, над которым можно посмеяться. — совершенно наглейшим образом Доуэлл обхватил Джен за талию и притянул к себе.
И вот теперь получил. Головой в нос.
— Анлаан это уже сделала. — фыркнула Дженнифер, с каким-то даже злорадством смотря, как Джош, оперевшись задом на стол, держится за отбитую часть лица и болезненно скулит. — Только попробуй когда-нибудь ещё такое выкинуть — и нос я тебе уже не отобью, а сломаю.
— Н-нос-то за что? — жалобно протянул оперативник вслед направившейся к выходу Джен.
Она не ответила. Просто молча вышла. Ровной походкой, чуть покачивая бёдрами. Доуэлл проследил её уход, уселся на стол и, громко выругавшись, зашвырнул в стену неудачно попавшуюся под руку пластиковую пепельницу.
Джен шла, больше ничего на своём пути не замечая. Всё внутри у неё клокотало от злобы и — не совсем понятно, на что, — обиды. Но, по крайней мере, она перестала нервничать... Только вот, как всегда в подобные моменты слишком глубокого отрыва от мира, её ждала ловушка давно знакомого врага поневоле.
Мокрый пол попался как нельзя некстати.
Нога скользнула вперёд и подвернулась, отчётливо хрустнув, Джен вскрикнула и рефлекторно схватилась за плечо кого-то, проходящего рядом, но устоять это её не помогло. Рядом с упавшей Роуз и ногами того, за кого она схватилась, слилась на пол лужица почти чёрной жидкости.
Дженнифер нервно сглотнула, подняла взгляд, следуя линии ног индивида, на его лицо. И мигом вся внутренне сжалась. Над ней громадной, широкоплечей скалой возвышалась та самая темнокожая женщина, на которую некогда рыжая уронила тарелку с макаронами. Теперь же в её руке зависла пустая кружка, а на груди и животе зелёную ткань формы окрашивало коричневое пятно. Судя по запаху — это было кофе.
К-как там Джош её называл? Акария?..
Акария с несколько секунд растерянно смотрела то на стакан, то на Дженнифер. Дженнифер смотрела то на Акарию, то на пятно на её груди, с выражением истинного ужаса в глазах.
— Святые угодники! — вдруг возопила Акки, отбрасывая стакан и плюхаясь на корточки рядом с Дженнифер. — Милая, ты не ушиблась?
Джен, мягко говоря, опешила.
— Давай, вставай, вставай, — Акария, тем временем, резво подхватила её под руки и подняла в вертикальное положение. С явно мужскими ростом и комплекцией такое дело далось ей абсолютно без труда. Джен попробовала устоять на ногах, но тут же опасно покачнулась и была уверенно удержана за плечи. Очень сильно болела нога.
— В-всё х-хорошо... — только и смогла из себя выдавить Роуз, не переставая сверлить взглядом огромное пятно на форме женщины.
— Ничерта не хорошо, если ты стоять не можешь. — строго пригрозила Акария и, обхватив Джен за талию, вполне буквально донесла её до стоящей в коридоре лавочки. — Ну-ка, дай посмотрю твою ногу. Лодыжка, да? Сильно болит? Попробуй пошевелить.
Роуз молча наблюдала за тем, как Акки ощупывает её подвёрнутую ногу и ощущала себя совершенно растерянной.
— Какого хера вы тут опять какую-то дрянь наляпали?! — раздался вдруг на весь коридор очень знакомый голос. Ну конечно — где мокрые полы, там и Элька.
— А какого хера ты опять таблички не ставишь?! — с громкостью в два раза большей возопила на альбиноску Акария совсем уж неженским басом.
Уборщица, узнав в одной из участниц происшествия могучую оперативницу, моментально притихла и пискнула что-то так тихо, что никто уже не услышал. И, понурившись, подошла к кофейной луже и стала не особо старательно возить по ней шваброй.
— Травм, вроде бы, особых нет. — Акки мигом вернулась к ноге Дженнифер. — Просто подвернула... Эй, ну, чего ты такая обмершая?
«Когда она не орёт, у неё очень приятный голос», — отстранённо подметила про себя Дженнифер. Обычный, спокойный голос у Акарии был тоже очень низкий, но всё-таки женский, насыщенный, густой и тёплый. И на лицо она тоже была не такая пугающая, какой почудилась при первой встрече в столовой. Крупные, чуть-чуть грубоватые черты невероятно гармонично сочетались с полными и на диво женственными губами; под довольно массивными надбровными дугами скрывались небольшие, но привлекающие внимание миндалевидной формы глаза, чёрные-чёрные, как два уголька.
— Ох, — Акки вдруг как-то просияла, её губы привлекательно изогнулись. — Слушай, это же ты! Макароны! Точно!
Джен дёрнулась и смущённо покраснела до самых кончиков ушей. Но собеседница снова заставила её сменить стыд на шок:
— ...Прости меня за тот случай, я иногда такая невнимательная, — неожиданно продолжила Акария, неловко улыбнувшись. — А ты такая... миниатюрная... Ты тогда так стремительно сбежала. Я тебя напугала, да? Не стоило мне так орать.
Роуз смотрела на неё глазами, полными растерянности и непонимания. Которое спустя секунду сменилось новым приступом негодования. Направленного, конечно, не на Акарию, а на Джоша, который так нагло внушал, что эта женщина — чуть ли не порождение чистого зла какое-то.
— Вот сейчас моя нога пройдёт, и я всё-таки сломаю ему нос. — решительно заявила Джен.
— А…? Кому?
— Одному выдумщику с длинным языком из вашего отдела.
— А что такого он сделал?
Так ещё одна выходка Доуэлла стала явной, и ещё одна его придуманная история пошла прахом. Правда, нос ему, конечно, в итоге никто всё-таки не сломал. Но, пожалуй, только потому, что Акки поспешила отговорить Дженнифер от этой затеи. Мол, и так за последнее время бедняга всё время травмируется: ногу прострелили, нос разбили, в больнице с сотрясением успел полежать, и ещё до сих пор сломанные рёбра долечивает — хватит с него пока что. Да и вообще, бить индивидов — нехорошо и должно быть исключительно вынужденной мерой. Дженни про себя решила, что Акки либо почти святая, либо просто хочет подправить лицо нахального ублюдка самостоятельно. Но к Джошу всё-таки не вернулась.
Следом за жалобами на обманы и болтливость Доуэлла дело как-то перешло к рассказам Акарии о других идиотских историях, в которые влипал главный генератор слухов всея участка, в том числе и связанных с работой оперативного отдела, а за этим потянулись и просто рассказы о буднях последнего. О перестрелках, операциях по захвату или обезвреживанию террористов. Была даже история про маньяка, который забивал своих жертв до смерти огнетушителем. От Джоша за время их совместной работы в тюремном отделе Роуз наслушалась тех ещё умопомрачительных историй об операх, и даже часть поведанных сегодня была ей уже известна. И всё же, манера рассказа Акарии Дженнифер нравилась намного больше. Хотя бы потому, что, в отличие от Доу, женщина не концентрировала всё внимание на своей роли в истории. А ещё Джен поняла, что, кажется, оперотряд привлекает её намного больше, чем пророченный Лестером отдел уголовного розыска...
За разговорами время пролетело совсем незаметно. Только-только распрощавшись с Акарией, Джен ещё даже не успела заскучать, когда на терминал прилетело письмо от Элиота. Что киборг подразумевал под «широкими подоконниками», рыжая не то чтобы поняла, но уточнять не стала. Вместо этого через пять минут она уже пересекала порог шестьсот девятого кабинета в учебных корпусах. Всё такая же взлохмаченная, немножко неопрятная, но хотя бы больше не такая нервная, как утром.
— И как это ты тут оказался? — Дженни сложила руки под грудью и любопытно сощурилась. — Думаешь, не податься ли в преподаватели?
— А почему бы и нет?! — Элиот резко сел на столе, встречая Роуз широкой улыбкой. Голос черноволосого звучал возбужденно, и говорил Эл еще быстрее, чем обычно, почти что тараторил. — Орвуш отправил меня развлекать студентов вместо заболевшей преподавательницы. Вряд ли он ожидал от меня какой-то полезной лекции, скорее всего просто сплавил, чтобы я под ногами не мешался, но мне понравилось. Ведешь себе какой-нибудь рассказ, и все слушают, внимают, в рот заглядывают. Фоточки исподтишка делают и думают, что я не замечаю. Забавные. В работе преподавателя точно одни плюсы! Ну смотри — приходишь просто поговорить с молодым поколением, окружаешь себя симпатичными студенточками, а тебе за это еще и деньги платят. Похоже на сказку, — Элиот вдруг запнулся, слегка нахмурился. Причина паузы была весьма прозаична — черноволосый попытался припомнить хотя бы одну симпатичную студенточку, но так и не смог. И вовсе не потому, что группа Б-12 состояла сплошь из гурталинов, стариков и калек, а потому, что киборг совершенно не обратил внимание на внешность прекрасной половины своей аудитории, пока рассказывал о гонках и о Ганнете. Была хоть у какого слушателя красивая грудка, не была — это все пролетело мимо, и восстановиться теперь могло только по данным, отснятым системой.
«Я явно нездоров», — подумал Элиот, нахмурившись именно на этой мысли. Впрочем, складки на лбу Эла разгладились так же быстро, как и появились.
— А ты что это хромаешь, а? Опять скажешь «мокрый пол»? — чуть сощурившись, как-то даже весело поинтересовался Эл, на сей раз не стараясь проникнуть глубже в причины очередной травмы своей подруги. Подвернутая нога — она же и правда скорее всего окажется каким-нибудь «мокрым полом», подобная травма не заставляет напрячься так, как следы на руке, похожие на удары палкой. — Хочешь, буду тебя ближайшие минут сорок на р-руках носить? Хочешь, хочешь?
— Это заманчивое предложение, — Джен прошла к столу, упёрлась руками в его край по обе стороны от ног Элиота, заглянула в лицо киборга и как-то неопределённо улыбнулась, — Но я, пожалуй, откажусь. Мне больше нр-равится ходить на своих двоих. И — можешь не верить, — но на этот раз виноват действительно пол. Впрочем, это такая мелочь в обмен на то, что я наконец-то врезала одному распускающему руки мудаку, с которым давно мечтала сделать что-то такое, и познакомилась с весьма милой леди. — Джен подалась вперёд, так, что между её носом и носом Эла едва ли осталось три сантиметра. — Но ты, вижу, мои успехи в социализации переплюнул за один присест.
На щеки Элиота мягко наполз румянец. Сейчас мужчина почувствовал себя очень неловко, и смутился по-настоящему, попав в ловушку карих глаз Дженнифер. Ее глаза слишком, слишком близко — даже если не заглядывать в их зрачки, а рассеивать взгляд, или уводить его чуть в сторону, как обычно, то все равно жест получается... непозволительно откровенным. Просто отвернуться почему-то тоже так легко не получилось — Эл был скован непонятно чем, впал в легкий ступор, и продолжал смотреть в сторону глаз Дженнифер, вынужденный на это близостью ее лица. Ее круглые, медовые, блестящие, живые и искристые, как зажженная Солнцем горная река, радужки, затмевали сейчас собой целый мир. Эл смотрел на них и чувствовал, как ускорился ритм его сердца, немного даже сойдя с правильной ритмичности, как свело, стянуло низ живота, как задрожали руки, и щекам стало жарко. Вроде хочется отвернуться, очень — и в то же время почему-то не получается.
«Раз, два, три», — старый, верный метод. Выждать немного, потерпеть, чтобы не отворачиваться сразу, не обидеть. В самый первый час знакомства они уже попадали в ситуацию, требующую подобного выхода, и разрешилась она довольно неловко.
Не получилось. Еще раз.
«Раз, два, три».
Эл коротко моргнул, впервые за все то время, как Дженнифер приблизилась к нему так, опустил голову, и… уткнулся лицом Роуз в плечо, вжался в ее ключицу, подавшись к рыжей вперед всем корпусом, прячась у нее от нее же самой. Ничего не сказал, никак не прокомментировал ее последние заметки — их уже давным-давно напрочь выдуло из головы.
Джен на мгновение удивлённо приподняла брови, потом совсем тихонько усмехнулась и, чуть повернув и наклонив голову, уткнулась носом в волосы Элиота. Затем, подняв руку, пригладила ладонью прядки на затылке киборга, провела кончиками пальцев воображаемую черту от шеи вдоль позвоночника, остановив её между лопаток. Обняла Эла за плечи обеими руками и сильнее прижала его к себе, и себя — к нему.
И быстро стало как-то спокойнее, уютнее. Прекратили нервно подрагивать колени и дыхание стало размереннее. Дженни почувствовала, что готова так вот стоять, не двигаясь, ещё очень долго, невзирая даже на всё ещё немного побаливающую лодыжку.
— Ну надо же, я заставила смутиться до покраснения сурового киборга, — шутливо, почти полушёпотом заметила она с лёгкой улыбкой. — Прямо действительно день, полный личных достижений.
— Вообще-то, — спустя короткое время отозвался Эл немного вялым голосом, рассеянно смотря куда-то за спину Дженнифер поверх ее плеча, уютно прижимаясь скулой к последнему. — Вообще-то, как вы могли бы уже заметить, суровому киборгу становится не по себе от подобных действий. У тебя красивые глаза, Дженнифер. Не то, чтобы я не замечал этого раньше, просто… повода сказать не было.
«А на новый повод я соберусь, кажется, еще очень нескоро», — с не слишком-то подобаемым ситуации сарказмом добавил черноволосый про себя. — «Если вообще соберусь».
Даже сейчас поднимать голову от плеча Дженнифер не хотелось не только потому, что лежать на нем было очень хорошо и уютно, но и потому, что если отстраниться от Роуз, то придется как-то отворачиваться, уклоняться — хватит ей уже показывать свои глаза, хватит. Эл отдавал себе отчет в том, что это желание довольно глупое, все, что Джен уже могла увидеть — она давно увидела, но все равно ничего не мог с собой поделать, никак не мог до конца прогнать все еще заливающее его смущение. Пока Джен обнимает его, прижимает к себе — вроде бы, все хорошо. Чувство уютной защищенности, немного робкой нежности, сильнее всякой полунадуманной ерунды, хотя в них и подмешана капелька едкой грусти. А вот когда Джен отпустит, то что тогда…? Куда деваться, как себя вести?
— Не хочу, чтобы ты меня отпускала, — грустинка просочилась в мягкий, теплый голос Элиота, окрасив его в слегка меланхоличные, но в своей основе светлые тона.
— Значит, я и не буду. — очень-очень спокойно, на диво ровным голосом для ее недавнего взвинченного состояния отозвалась Дженни. — Так тоже хорошо.


It doesn't matter what you've heard,
Impossible is not a word,
It's just a reason for someone not to try.©
 Анкета
Призрак Дата: Пятница, 21-Окт-2016, 18:23:52 | Сообщение # 547    

Клан Белого Лотоса
Синий Лед

Постов: 24348
Репутация: 968
Вес голоса: 9
395е сутки, Фельгейзе
Часть V


Роуз давно заметила, что, несмотря на разве что не полярно противоположные характеры, у них с Элиотом имелись, все же, общие повадки. И одной из таких была проблема со взглядами. Когда Эл прятал свои глаза от ее, Дженнифер больше не задумывалась о том, что это с ней что-то не так — как сделала в первый раз, когда-то будто бы очень давно, на злополучной базе, подпирая плечом медицинскую тумбочку. Но теперь ей отчего-то всегда становилось немного жаль черноволосого. Потому что, в отличие от Джен, он отводил взгляд не потому, что боялся собеседника, а потому, что... боялся себя? По крайней мере, вот этой конкретной части себя. Опасался, что способен вызвать негативную реакцию у того, кто посмотрит в стеклянные точки его зрачков?..
Сейчас Джен тоже задумалась об этом. И о том, что забылась, что слишком резво попыталась переступить грань, к которой едва только подходить нужно очень осторожно. Как индивид, у которого подобных граней было во много раз больше, Дженнифер хорошо понимала, почему так поступать не стоит. Ей стало даже немного обидно за подобное поведение.
"Тебе не нужно прятаться от меня," — немного грустно подумала она, еще чуть-чуть повернув голову и мягко поцеловав Элиота в висок, ласково поглаживая ладонью его спину, — "Ни от кого не нужно."
Элиот ничего не ответил. Он, способный говорить о чем-то даже во время секса, сейчас снова промолчал. И не потому, что боялся каким-то неосторожным словом развеять утренне-прохладное, туманное блаженство, а потому, что слова просто сами не шли в голову. Вроде они и существует еще где-то на задворках сознания, но четкие образы обретать не хотят — примерно также, как и зрение. Эл смотрел вперед, за спину Роуз, имел «карту пространства», но при этом ничего не видел, ни на чем не фокусировал свое внимание.
Странное ощущение — вроде бы и грустно, но в то же время совершенно спокойно. На печаль накинута вуаль чувства безопасности, защищенности. Как будто бы шел куда-то, неизвестно куда и зачем, шел, шел, ужасно устал, и вдруг неожиданно для себя вышел к ночлегу, к постели, к разожженному очагу. Упал рядом с ним безвольным мешком, и подставил свой бок его струящемуся, живому тепло. Все, что было за спиной, весь трудный путь, теперь остался позади; сейчас рядом лишь наслаждение долгожданным покоем, слегка затемненное ощущением ноющего от долгого похода телом.
Какие уж тут широкие подоконники.
Все оставшееся время до экспертизы Элиот провел вот так, лежа у Дженнифер на плече, согреваемый ее лаской, грустящий, но отдыхающий. Пожалуй, это было именно то, что ему давно требовалось — остановиться ненадолго, отдышаться, а не лететь вперед сломя голову, не разбирая дороги, пылая ореолом эмоций, таким ярким, что нередко даже обжигающим свой собственный источник.
Ничего страшного не будет, если огонь ненадолго притушить. Возможно, тогда впредь он даже какое-то время сможет гореть более ровным пламенем.
— Я должен идти, — тихо, так же вяло-меланхолично сказал Элиот, когда закончилось время, отпущенное им с Дженнифер. Киборг мог разнежиться, отвлечься, увлечься как угодно, но его система никогда не забывала вести счет времени. — Уже совсем не хочу, действительно не хочу, но… должен.
И не отстранился. Остался лежать на ее плече.
Потому что действительно не хотел ничего иного.
Элиот не отстранился, но отстранилась Дженнифер. Положила руки на плечи киборга и сделала шаг назад. И всё это, пожалуй, резче, чем стоило бы.
— Знаю, что не хочешь, — уже не шёпотом, но всё так же негромко и убаюкивающе произнесла она. — Знаю.
На самом деле она ни черта не знала.
Потому что сейчас, в этот самый момент, её пламя, совсем недавно утихшее, вспыхнуло с новой силой, испепеляя что-то внутри. Дженнифер почувствовала, как её обдало жаром ненаправленной, бессильной злобы. И неожиданно ощутила больной укол досады, обиды... и зависти. Самой настоящей, чёрной-пречёрной зависти.
Сейчас она поняла, что хочет тоже быть там, на экспертизе. Посмотреть, как Альтаир слетит в пропасть — если и не навсегда, так уж по крайней мере на долгие годы. Как будет скинут в яму к таким же умалишённым ублюдкам, как он — и, если очень повезёт, сгниёт там. Сейчас она хотела смотреть в жёлто-чёрные глаза пирата и видеть, как его, будто жука, раздавит слово закона.
Дженнифер жаждала этого. Мечтала об этом. И на задний план, куда-то далеко-далеко ушёл утренний испуг от осознания подобного желания, от такого страстного вожделения покормить клокочущий ком ненависти в груди. Собственной кровью покормить.
Дженнифер жаждала, а Элиот «не хотел». Так старательно добивался — а теперь ему не хочется?! А кому тогда взирать на Шакса с пьедестала победителя, кому указать беловолосому на его настоящее место?!
Она могла бы сейчас всерьёз, или обратив в шутку, предложить сходить на экспертизу вместо Элиота. Эта мысль, полуосознанная, скользнула холодной змеёй где-то в её голове. Роуз не знала, насколько это осуществимо — но в какой-то момент действительно хотела высказать сие предложение.
Однако всё же вовремя поймала себя за язык, и следом ужаснулась такой наглости.
«Это не твоя битва, Джен», — внутренний голос звучал сейчас холодно и отчуждённо. — «Эта — не твоя.»
— Но ты действительно должен. — и настоящий голос Дженнифер прозвучал точно так же. — Кому, если не тебе, поставить эту точку, раз и навсегда замкнуть злополучную цепь событий. Ради себя самого, десятков тех, кто остался теперь только в документах — и ради нас, 3К1Р. Это лишь твоё право.
Элиот потянулся вперед, к Дженнифер — опустив голову и действительно не глядя не то что в глаза, а даже в лицо Роуз — и прошептал ей на ухо:
— Точку я уже не поставил, гатита, — тихий, вкрадчивый голос киборга был до краев наполнен ядом. — Уже не поставил. Не смог, не успел — и всегда буду сожалеть об этом. Я слишком много себя обманываю — сегодня меня ждет не просто не точка, а даже не пунктир. В нашей прекрасной Галактике психов лечат и выпускают. Одно хорошо — когда выпустят Шакса, я об этом уже не узнаю. Но если хочешь — а, я знаю, ты хочешь — я сегодня порадуюсь за нас обоих. И по твоему запросу предоставлю полный видеоотчет событий. Cuidate.
Эл соскользнул со стола, чмокнул Дженнифер в щеку — быстро, коротко, агрессивно, все так же не смотря на свою подругу, после чего быстрым шагом отправился к выходу из аудитории.
Двадцать минут. До начала заседания оставалось всего двадцать минут. Вроде бы достаточно, но Элиот все равно спешил — разрезал пространство быстрым шагом, вспарывая воздух вокруг себя. Ненависть, колыхнувшаяся где-то в груди Дженнифер, нашла свой отголосок в душе Элиота, и пусть не раздула бушующий там еще этим утром огонь, но заставила тлеть угли.
Почти перед самым кабинетом А12, на последнем повороте, Элиот налетел на индивида, неожиданно выскочившего ему навстречу, и автоматически поддержал его за плечи, чтобы тот не упал.
Нет, не «тот». Та. Санемика.
— Элиот, что ты здесь делаешь?! — огромные, раскосые глаза азулийки теперь заняли, казалось, все ее лицо.
Я что здесь делаю? Это ты что здесь делаешь, Санс?! — Эл схватил руку азулийки, на сей раз совершенно проигнорировав свойственное ее расе стремление сохранять личное пространство. Иора резко дернулась, пытаясь вырваться, но исход этой попытки был очевиден заранее. — Какого хрена ты здесь вертишься? Что вынюхиваешь?
— Эл, пусти меня! Пусти! — на высокой ноте привизгнула Санемика, снова дернулась, и вцепилась в удерживающую ее руку киборга своей свободной рукой.
Чуть-чуть помедлив, черноволосый все же выполнил требование азулийки, сложил руки на груди и посмотрел на девушку, очень недобро прищурив глаза.
— Мои вопросы не сняты.
— Мр-хх, — с раздражением выдохнула Санемика, приглаживая рукав на своей недавно побывавшей в захвате руке, не смотря на Ривза даже мельком, не удерживая его высокую фигуру и в боковом поле своего зрения.
— Насколько мне известно, тебе в этом месте сейчас делать совершенно нечего. Что-то не заметил я за тобой особой ненависти к Шаксу, чтобы ты прямо так мечтала пронаблюдать его падение. А что тогда, что? Зачем ты здесь отираешься?!
— Я… — Санемика собралась было начать нападать в ответ, но вдруг стушевалась, сгорбилась, бессильно уронила руки вниз. — Я здесь чтобы попрощаться, Элиот. Ничего больше. Мне не потребуется даже одной минутки.
— Это плохое решение, Санс, плохое, — с нажимом сказал Эл, покачав головой. — Если ты такая дура, чтобы питать к нему симпатию, то воспользуйся хотя бы чужой головой и ее советами. Беги, БЕГИ! Беги, и не оглядывайся никогда. Совершенно любой первый встречный будет для тебя лучшим вариантом при всех в принципе возможных раскладах.
— Но если я здесь, чтобы попрощаться, то и ты… не случайно? — тихо спросила Санемика, будто бы не услышав всего того, что ранее сказал ей Эл. — Я ответила. Теперь ты ответь.
— Справедливо, — пожал плечами черноволосый. — Так уж вышло, что я — участник экспертизы. Индивид со стороны следователя, его секретарь. Я здесь по делу, я здесь должен быть, и буду. А не ошиваюсь без дела просто так по темным коридорам, как ты, милая.
— Ты — участник? Будешь сидеть все время там? — азулийка снова распахнула свои пепельно-серые глаза так широко, как только могла. И, прекрасно осознавая то, что делает, вцепилась в руку Элиота, пытаясь достучаться до него более привычным другим расам способом. Способом, при других условиях для нее просто неприемлемым. — Не ходи, Элиот, Эли, я тебя умоляю! Не дразни е…го. Вам не надо видеть друг друга, совсем не надо! Ты можешь все сорвать, все порушить.
— Что — все? — Элиот сделал шаг вперед, заставив Санемику вжаться спиной в стену коридора. Но азулийка все равно не отпустила его руку, не отвела испуганно глаза. — Ничего давно не осталось, Санс. Ни у него — ни у меня. Нечего рушить. А если он на меня вскинется — то, х-ха, это только утвердит решение комиссии отправить его не на рудники, а в психушку. Обо мне ты тем более можешь не волноваться — хотя, ты, кажется, вовсе и не волнуешься.
— Не ходи…, — голос Санемики сорвался на шепот, а последнее слова она и вовсе произнесла одними губами. — Пожалуйста…
Элиот нагнулся, приблизил лицо к отчаянно отклоняющейся от него азулийки, и шепнул ей почти на самое ухо:
— Извини, но я уже пообещал другое. Себе. И Дженнифер. Тем индивидам, которые, в отличие от тебя, успели понять, какая же он мразь. — сухой, быстрый шепот Элиота звучал в пустоте коридора громче пулеметной очереди, по крайней мере для Санемики, которая воспринимала с болью каждое слово из тех, что срывались сейчас с губ киборга. — Ты поверила его сладким речам, его большим жалобным глазам? А зря. Потому что все это — ложь. Все, что он говорит — это ложь, его глаза — это профессиональные фокусники, без зазрения совести обирающие зрителей, а текущие из них слезы не стоят в этом мире ничего. Его стихия — это хаос, и он не способен сажать вокруг себя ничего другое. Он может говорить, что хочет что-то изменить, исправить, но на самом деле ему удобно сидеть в той яме, в какой он уже обустроился, и неважно, сколько он вокруг себя сам же там уже успел насрать. Он может обещать любовь — хотя на самом деле не имеет даже и приблизительного понятия, что это такое. Может раскаиваться — но помни, всегда помни, что его стыд долго не живет. Он всегда находит кого-то, из кого будет пить силы. Но когда источник иссякает — то он выбрасывает его, и идет за новым, так, как нормальные индивиды ходят в магазин за пончиками. Ты — его новый источник. Санс, поздравляю.
Санемика упорно отворачивала голову в сторону, вытягивала шею, и ее трясло крупной дрожью. От того ли, что говорил ей Элиот, или от того, как близко он это делал, почти касаясь своими губами ее кожи — разобраться не смогла бы и она сама. И то, и другое до ужаса страшно. Санемика захлебнулась в этом водовороте темного кошмара, захлебнулась и пошла ко дну. Сползла вниз по стенке, обняла себя за колени и зарыдала.
Эл отстранился, резко развернулся и скрылся за дверью кабинета А12. Там, где его ждали пустые столы с расставленными на них электронными табличками с именами. Только два стола из всех уже были заняты — и Эл сел за крайний, где ему было положено. За стол, который не приметишь случайно сразу от двери, но зато который находится на прямой линии от столика с именем «Альтаир Шакс». Их разделяла почти вся комната, а на линии между ними, на целом ряде столов, стояли всего лишь две таблички. Но это не значило, это ничего не значило. О более близком месте Элиот не желал, а более далекого, кажется, просто не было.
Поймав заинтересованный взгляд приглашенного эксперта, сидящего через три стола от него (Черет Квинси, если верить той же табличке на ее столе), Элиот повернул к ней голову, посмотрел женщине в лицо и заигрывающе улыбнулся, чуть приподняв нос и тряхнув волосами. Черет улыбнулась в ответ, опустила глаза и принялась деловито записывать что-то в блокноте. Откуда ей было знать, что Элиот со своего места прекрасно видит, что пишет она вовсе не нужные вещи, а всякую ерунду, чтобы просто создать вид занятости.
Удивительно. Чертовски удивительно, но пока все было, как обычно.
Табличка «Альтаир» стоит, но самого Шакса здесь нигде нет. А все то, что поднакопилось к беловолосому по пути сюда из «свежего», «активного» резерва, уже было вылито на Санемику.
Элиот просто ждал.



Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья.
Левая стена - Синий Лед, правая стена - Алый Огонь...
(с)


Лирика: Волчица Катерина впервые робко переступила порог Логова 7 марта 2007 года
 Анкета
Эрин Дата: Воскресенье, 20-Ноя-2016, 23:58:58 | Сообщение # 548    

Клан Созвездия Волка
Ранг: Зрелый волк

Постов: 2278
Репутация: 274
Вес голоса: 5
395е сутки, Фельгейзе
Часть I


С самого утра предупреждение о сложности предстоящего дня усвоили далеко не только Элиот и Дженнифер. И одним из этих «не только» был тот, кому всего через несколько часов предстояло стать центром внимания всех остальных звёзд этого дня. Тот, чья судьба должна была решаться сегодня, и тот, кто об этом сейчас думал в последнюю очередь.
Альтаир не мог вспомнить, спал он за эти сутки хоть сколько-нибудь, или нет. Даже ту половину ночи, которую он провёл в более-менее трезвом сознании, беловолосый был способен воспроизвести в памяти лишь отдельными фрагментами. И среди уплывающих сквозь пальцы мыслей, похожих на обжигающий, немного вязкий поток раскалённого воска, пытался выловить хоть какой-то комочек осознанности, хоть какие-то выводы.
Шакс помнил, что обещал митхе Стау решить что-то насчёт своего послания для Элиота. Но теперь он не мог вспомнить своё решение — и принял ли он его вообще?
Альтаиру было страшно от мысли о том, что скорее всего он не решил ничего. Он не хотел опять возвращаться к этим мыслям, он хотел забыть их, оставить позади. Он хотел спрятаться, сбежать.
Хотел, чтобы кто-то сейчас был рядом, укрыл его от всего этого иллюзорной защитой, сказал, что всё будет хорошо. Так, как было когда-то не слишком давно, но будто целую вечность назад.
Но никого больше нет. Никто не поддержит. И ничего больше не будет хорошо.
Ты один, Альти, теперь ты совсем один. И это ты сделал с собой сам. Ты никогда не умел любить, ты никогда не был способен отважиться изменить даже то, что считал в своей жизни совсем неправильным — так плати за свою трусость, плати по своим грехам.
И он лежал на полу навзничь, безвольно раскинув в стороны обрубленные, замотанные бинтами руки, протянув ослабшие худые ноги вдоль стены и как-то совсем уж неестественно, неудобно вывернув и выгнув шею, смотря в противоположную от выхода серую стену камеры, на которой тухлый фонарь изолятора расчерчивал тенью решётки слегка искривлённые клеточки.
Вчера Альтаир ещё боялся того, что будет после экспертизы. Сегодня уже нет. Страх по отношению к этому сменился печальным смирением. Смирением с мыслью о том, что всё безнадёжно плохо. Он будто и вовсе забыл о том, что ещё вчера ему сказала Ихира. Что, возможно, когда-нибудь, через несколько лет, он снова окажется на свободе и сможет попробовать жить так, как давно мечтал.
Сегодня он этого больше не помнил. Его мысли вернулись к тому, что будущее снова виделось как непроглядная мгла, окончательный тупик. И что всего через несколько часов кто-то завалит обратный ход. Но Альт больше не боялся. Потому что больше ни на что иное не надеялся. Больше не хотел бороться с чем-либо в своей судьбе и самом себе, несмотря на полный воодушевления вчерашний разговор со Стау.
Это не важно, что было вчера. Потому что сегодня Альтаир сдался.
И он лежал на полу, безвольный, бессмысленный и лишённый самой сути себя, как труп, ощущая, как внутри копошится Пустота, как царапает обратную сторону его туго обтянутых тонкой кожей рёбер. И этим чувством впервые в жизни почти наслаждался.
Она ест, жрёт. А значит — пока что ещё осталось, что пожирать.
Ешь, ешь — чтобы больше не было боли, чтобы больше не было страха...
Ешь, ешь... страшнейший враг, лёгкое спасение.
Монстр победил. Альтаир сдался.
И он лежал на полу, убитый самим собой, растоптанный собственными сапогами, и беззвучно шёпотом кричал в пустоту, чувствуя, как от громкости почти рвутся связки, но не выбрасывая в воздух ничего, кроме сипения.
И едкие, как кислота, ядовитые, как батрахотоксин, слёзы катились из уголков его чёрных глаз, оставляя на висках раскалённые дорожки. У Альтаира больше не было сил держаться. Он продал их за право на покой.
Не было теперь больше боли, не было больше страха. Только и было, что купленный покой. Но он оказался ужаснее, чем всё остальное, он оказался фальшивкой, потому что в нём осталось место для одного только чувства — ненависти. Суицидальной ненависти к себе. Альтаир был обманут самим собой.
Сквозь восковой поток лишённых содержания мыслей он уловил тихий скрип двери и приближающиеся шаги. «Она будет рада увидеть меня таким.» — появилась в потоке одна-единственная сознательная мысль. И именно за неё Альт схватился, как за последнюю ниточку, что могла хоть ненадолго удержать его от падения в пропасть. И ниточка оказалась крепче, чем он мог ожидать.
Но кое в чём он всё же ошибся. Впервые за все эти двадцать с лишним суток ошибся в определении посетителя по шагам. И через несколько секунд напротив его камеры стояла отнюдь не Роуз, нет: на распластанное тело Шакса свинцовым грузом легла холодная, синяя тень, принадлежащая начальнику тюремного отдела Санта Морею Аулу. Несмотря на этот сюрприз, дальше был привычный, уже почти что родной скрежет просовываемой сквозь решётку железной миски. Он, символ какой-то стабильности, даже слегка порадовал.
— Фстафай и ешь. У тебя есть пятнадцать минут. — строго сказал гость, легонько постучав по одному из прутьев решётки костяшками пальцев.
Альт молчал примерно с полминуты. Морей ждал до странного терпеливо.
— Я не голоден, ортэ.
— Ешь. — надавил Санта Аул, чуть повысив голос. Но он не ожидал, что временами чрезвычайно упёртый заключённый после первого же повторения действительно встанет и примется за еду.
Солонианин смерил сгорбленную фигуру нейрийца взглядом. Тёмные пятна вокруг чёрно-жёлтых провалов глаз, совсем запутавшиеся, посеревшие от собранной с пола пыли длинные волосы висят унылыми комками паутины; впалые щёки, ставшая совсем бледной кожа. Острый нос, никогда не бывший аккуратной и малоприметной частью лица Шакса, теперь торчал, как воткнутый в пластилин остроугольный осколок стекла. Его руки и колени дрожали, арестант едва стоял на ногах. Ещё вчера он был куда живее. Что-то с ним совсем плохо. Так переволновался? Может, стоит сходить за капитаном Стау…?
— Вы ненавидите меня?
Его хриплый голос едва-едва пробился сквозь тишину изолятора. Будто вместо решётки из металлических прутьев начальника тюремного отдела и преступника разделяло толстое стекло. И этот простой, но совсем уж неожиданный и странный вопрос беловолосого почему-то ввёл Морея в настоящий ступор.
Солонианин сверлил Шакса взглядом, а тот стоял напротив, по ту сторону решётки, разрезанный на мозаику её прутьями, и смотрел отсутствующим взглядом куда-то в миску, неловко вороша её содержимое вставленной меж бинтов на левой руке вилколожкой. Санта Аул на мгновение даже подумал, что ему послышалось, но в этот же момент Альтаир перебросил на него взгляд своих жёлто-чёрных глаз и вновь повторил каким-то чужим, совсем тихим и хрипящим голосом:
Вы ненавидите меня?
И снова воцарилась такая тишина, что услышанное всё ещё принималось за галлюцинацию с большей лёгкостью, нежели за реальность.
— За что мне ненафидеть тебя? — спокойно спросил Морей, скрестив руки на груди.
— За то же, за что и всем остальным. — без раздумий ответил Шакс. — За мои преступления. За то, что я чудовище.
Санта Аул молчал довольно долго.
— Нет, я не ненафижу тебя. — наконец ответил он. Альт, несколько секунд назад опять утопивший взгляд в миске, отчего-то заметно вздрогнул и вновь вскинул на солонианина удивлённые глаза. — Прафо на ненафисть имеют лишь те, кому ты так или иначе причинил зло. Остальные лишь следуют моде на неё. Как стадо. Даже никогда не смотреф на тебя. Но я — не стадо. Ты ничего не сделал мне — и мне не за что тебя ненафидеть. Да, ты софершил много плохого и заслужил наказание за сфои преступления. Но это не значит, что все просто обязаны ненафидеть тебя.
Тишина опять поглотила изолятор и не отпускала его несколько минут.
— Спасибо. — теперь вздрогнул уже Морей. Как-то странно сменившийся взгляд рыжих зрачков будто прошил его насквозь, заставив волну неприятного холодка пробежать по спине солонианина.
Вместо ответа начальник тюремного отдела лишь едва заметно кивнул.
— Доедай быстрее. У нас ещё много дел.
— «Нас»?
— Да. Сегодня я лично поучастфую в том, чтобы предотфратить какие-нибудь нофые тфои фыхотки.
— Это лишнее, ортэ.
— До фчерашнего дня и я так думал.
Альтаир вздохнул и стыдливо потупил глаза.

Холодная вода лилась сверху, из душа, мелкими, мягкими капельками, и сбоку — из шланга, — сильным, почти что больно бьющим потоком. Нагой, лишённый последней защиты, последнего покрова какого-то личного комфорта — одежды, Альтаир чувствовал себя окончательно ослабшим и совершенно беззащитным. Не то чтобы он собирался (и был способен) от кого-то защищаться — и всё же само чувство было весьма и весьма неприятным. Но Морею на это было плевать. Морею было плевать, потому что у него была работа, которую сегодня он сам себе назначил, и он выполнял её добросовестно. Арестант должен быть совершенно чист — и арестант будет.
Морей со скучающим видом поливал Альтаира из шланга, потому что скупой на воду и напор душ совершенно не справлялся с отмыванием всей той пыли, в которой вывалялся нейриец за промежуток от застревания на базе до сегодняшнего утра.
Альтаир послушно стоял под потоком воды, потупив взгляд, и пытался понять, лучше или хуже это — стоять голым перед начальником тюремного отдела, который успел даже начать вызывать некоторое доверие, или перед очередным безликим надзирателем, которого скорее всего уже никогда не увидишь вновь. Как и этого самого начальника, ха. И всё же, что унизительнее?.. Альт пришёл к выводу, что и то, и то одинаково неприятно.
Зато обещали новую одежду. Новая одежда — это хорошо, хотя она вряд ли будет отличаться от той, что была. Всё-таки, вряд ли кто-то осмелится ради нарядности на экспертизу приодеть пирата как-то иначе, пожертвовав безопасностью этой специально скроенной для изоляции нейри одёжки. Скорее всего, опять будет эта противная искусственная ткань мышино-серого цвета.
Не то чтобы Шакс испытывал ненависть к серому цвету, — и прежний его гардероб имел в себе немалую долю пепельных оттенков, — и всё-таки здесь, взаперти, в состоянии подконтрольности и безвольности, это навевало неприятные ассоциации с колонией и её такой же серой униформой.
Но новая одежда — всё равно хорошо. Хотя бы потому, что она будет чистой.
— Ладно, будем считать, что ты достаточно мытый. — заключил Морей, опустив шланг и закручивая вентиль на кране.
Альтаир тихо выдохнул, поднял голову, подставляя лицо каплям из душа. Вода была холодной-холодной, приятной-приятной. Первый приятный фактор за всё это отвратительно утро. Она немного отрезвляла, бодрила, давала призрачное ощущение живости. Вместе с пылью из волос вымывала из головы расщепляющее чувство отчаяния и ненависти, оставляя лишь истинный покой, которого ещё час назад Шакс так жаждал.
— А можно я... ещё немного тут побуду?
Морей недовольно фыркнул.
— У нас мало фремени, Шакс.
— Я знаю, я знаю! — Альт опустил голову, посмотрел на плиточный пол под своими ногами. — Но... пожалуйста. Совсем чуть-чуть. Умоляю. Десять минут...?
Санта Аул шумно и недовольно вздохнул, покачал головой.
— Пять. У тебя есть пять минут. — строго бросил он, смотал шланг и отошёл в другой конец помещения, приоткрыл узкую форточку и впустил в пахнущую чуть плесневелой сыростью душевую запах сырости дождевой. Запах и звуки улицы.
— Спасибо. — совсем тихо отозвался Альтаир, привалился спиной к холодной плитке стены и плавно осел на пол. Взъерошил намокшие, сильно потяжелевшие волосы, набросав вновь ставшие чисто-белыми прядки на лицо. Сквозь прореди в слипшихся прядях посмотрел на свои обрубленные руки. Кости обоих предплечий уже совсем отросли, соединились, и уже было ясно, что начинают формироваться ладони. Ещё немного, и снова будут пальцы... ох, как же Альтаир скучал по пальцам. Без них так неудобно.
Холодная вода била в макушку, стекала по лицу и спине, её жадно впитали в себя белые пряди длинных волос, она падала каплями с кончика острого носа. Альт притянул к себе ноги, упёрся подбородком в колени и закрыл глаза, позволяя себе раствориться в живительном холоде. Едва перекрикивая плеск душа, из форточки доносился стук капель очередного дождя, сменившего на посту так ярко сиявший недавно Фальтис. Где-то вдалеке пела сирена и сигналил флаер. Альтаир вслушивался в эти отголоски внешнего мира с таким старанием, что вскоре начал ощущать себя сидящим прямо на улице, а вода из душа стала казаться ему живыми каплями дождя.
— Пять минут истекли. — вода резко перестала сыпаться, и такой близкий Мир разом испарился. Альт распахнул глаза, вскинул голову и увидел сбоку возвышающуюся фигуру Морея, которому пришлось сунуть руку почти под душ, чтобы дотянуться до выключателя. Рукав зелёной формы солонианина приобрёл несколько потемневших мокрых пятен.
Альтаир грустно вздохнул. Но делать нечего, договорились, и на том спасибо. Морей скинул на голову нейрийцу полотенце, скомандовал вытираться и пошёл куда-то к двери. Вошёл второй сегодняшний надзиратель, держащий в руках стопку чистенького тряпья.
Одеваться тоже помогали, потому что без пальцев сей процесс грозил растянуться очень надолго. Это было, пожалуй, даже более унизительно, чем помывка, хотя данную процедуру Альтаир уже претерпел ранее. Двадцать суток назад. Ха-ха. Вообще-то, Шакс удивлялся тому, что ему всё ещё неловко. Казалось бы, можно и привыкнуть к постоянному присутствию кого-то в твоей зоне комфорта, когда на протяжении двадцати суток даже в туалет сходить нельзя так, чтоб на тебя не смотрели.
Только сейчас Альтаир обратил внимание на то, что Морей и его ассистент носят перчатки. Не то чтобы нейриец не заметил этого раньше, но как-то... не отметил, не задумался. А теперь вот оценил предосторожности и криво усмехнулся.
Новая одежда действительно оказалась почти такой же, как и старая. Но лишь почти — потому что теперь штаны имели более тёмный оттенок серого, а водолазка оказалась чёрной и обзавелась совсем высоким горлом и длинными рукавами, способными скрыть собой даже отсутствующие на данный момент кисти. Края этих рукавов Альтаиру просто завязали узлами, чтобы не мучиться опять с бинтами и при этом по-прежнему ограничивать его возможность к кому-то прикоснуться. Ну, по крайней мере, рукава не давили так, как делала перевязка, и шевелить руками стало явно удобнее. Чёрный цвет даже порадовал Шакса. Чёрный цвет всегда был неотъемлемой частью его гардероба — и сейчас возвращение к привычному немного облегчило состояние нейрийца. Совсем немного, но и то было хорошо.
Следующим местом назначения оказался уже знакомый серый кабинет допросов. Теперь посторонних индивидов стало трое — к Санта Аулу и дежурному надзирателю прибавилась ждавшая здесь илидорка. Альт послушно сел на указанный стул и вдруг краем глаза приметил этажерку на колёсиках, на которой лежали... ножницы?! В голове промелькнула ужасная догадка. Нейриец завертел головой, уставился на Морея подозрительным взглядом.
— Ортэ, а т-тут у нас какие дела?
Морей холодно сощурил глаза, стоя прямо и гордо, сложив руки на груди.
— Куда бы ты ни отпрафился ф итоге — ф тюрьму или психлечебницу, — тфои фолосы фсё рафно слишком длинные. Их нужно прифести ф порядок.
— Что?! — глаза Альтаира стали огромными и круглыми, он разом подскочил со стула, задёргался. — Н-нет, нет, стойте, н-не надо!
Дежурный надзиратель ухватил экс-пирата за плечи; тот попытался вырваться, но был слишком слаб, чтобы что-то противопоставить этому тар-нау, и офицеру удалось усадить Альта на место. Несколько секунд — и на руках и шее нейрийца сомкнулись фиксирующие браслеты, из которых он уже не мог вырваться. Альтаир извивался, как змея, но это было бесполезно, и он быстро сдался.
— Пожалуйста, не надо! — его голос срывался, он почти что кричал, пристально глядя светящимися оранжевыми глазами на Санта Аула. — Прошу вас...
— Стрижка — это софсем не страшно. — с безразличием заметил тюремщик.
— Откуда вам знать?! — снова завертевшись, начав неистово мотать головой, возопил Альтаир, окинув взглядом троих полицейских. — Вы тут все с роду лысые, ублюдки!!
Морей делает шаг вперёд, и левую щёку обжигает звонкая пощёчина. Альт чувствует, как щека наливается кровью, темнеет.
— Сиди и не дёргайся. — шипит солонианин, наклонившись и ухватив нейрийца за подбородок.
— Нет, нет, пожалуйста! — Альтаир продолжал умолять, чувствуя, как илидорка принялась собирать его длинные космы в хвост, попытался отвернуть голову в сторону, попытался мешать ей, но...
Треск. Скрипучее чик-чик-чик, издаваемое ножницами. И Альтаир ощутил, как голове резко стало легче. А потом горе-парикмахерша, в которой Шакс сейчас видел едва ли не палача, отпустила оставшиеся пряди, и нейриец почувствовал, как они щекочут своими краями его шею. Илидорка вытянула руку через плечо арестанта и швырнула на стол огромное скомканное облако всё ещё влажных белых волос.
— В-вы... вы что сделали…? — с ужасом вопросил Альт, попытавшись наклонить голову, чтобы визуально определить, где теперь кончается его шевелюра, но приковывающий к спинке стула ошейник не позволил этого сделать. — Вы что сделали, суки?!
И новая пощёчина.
— Ещё одно такое слофо — и я тебя лично налысо обрею! — рявкнул в самое ухо высокий голос Санта Аула.
А илидорка, между тем, переместилась вбок и принялась расчёской вытягивать из общей массы отдельные прядки. Альт скосил глаза на это и... с ужасом пронаблюдал, как полицейская без какого-либо зазрения совести откорнала ещё несколько сантиметров. Белый венчик полупрозрачных волос упал на грудь пирата и скатился к его животу.
— Хватит! Прекратите, я прошу! — едва ли не плача, вскричал Альт, яростно мотнув головой в сторону.
Но безразличная девушка просто грубо ухватила его сразу за обширный клок волос и быстрыми движениями отстригла от попавших в хватку прядей нужную длину. Именно таким образом она и закончила стрижку всей голове Альта. Результат был ужасен — кое-где волосы были длиннее, кое-где — короче; они нелепо торчали в разные стороны из-за неровного края, но этого Шакс видеть не мог. Зато теперь прекрасно чувствовал, что волосы едва ли спускаются ниже подбородка. Если хотя бы до него спускаются...
Зеркала любезно не предоставили, зато весьма любовно причесали, будто это могло как-то сгладить ужас произошедшего и его результат. И высушили.
Когда фиксирующие браслеты разжались, отпуская Альтаира из своей мёртвой хватки, нейриец ещё долго сидел неподвижно, смотря невидящим взглядом куда-то перед собой. Его всего мелко трясло, он до скрежета сжимал челюсти.
Короткая стрижка — признак низкого статуса. Короткая стрижка — атрибут предателя. Короткая стрижка — самое большое унижение, самое страшное оскорбление, которое можно нанести нейри, выросшему среди родного народа.
— Фстафай. — скомандовал Санта Аул.
Альтаир не послушался. И после повторного приказа. Лишь вскинул на солонианина испепеляющий взгляд, полный ненависти. Начальник тюремного отдела резко перестал вызывать у Шакса какую-либо симпатию.
Но долго упрямиться беловолосому не дали — на третий приказ его за плечи сдёрнул со стула дежурный надзиратель, заломил ему руки за спину и насильно провёл к двери. Альт сначала пытался вырываться и упираться, но вскоре опять сдался, поняв, что теперь-то вновь бесполезно бороться.
— И что теперь?! Зубы мне вырвите?! Ноги отрежете?! — с яростью вопросил он, клацая упомянутыми зубами, через плечо глядя на удерживающего его руки тар-нау.
— Нет. — отозвался идущий впереди всей делегации Морей. — Фремя экспертизы подошло.
На костёр Альтаирова гнева будто вылили ведро ледяной воды.
— У... уже? — тихо переспросил он, мигом обмякнув в захвате дежурного.
— Уже. Зафтра ты обретёшь новый, — Санта Аул усмехнулся жутко и невероятно злорадно, или Альту лишь показалось так?.. — Дом.
Ноги подкосились, но тар-нау поддержал. Злобу и ужас задавило вновь рухнувшее на плечи ощущение пустоты и безнадёжности. Начался новый путь по коридорам-лабиринтам, среди которых Шакс уже не подмечал никаких деталей, не интересовался даже, каким путём и куда его ведут. Просто послушно шёл. Настолько послушно, что надзиратель вскоре сменил захват на парализатор, направленный в спину нейрийца. Альту, впрочем, легче от этого не стало.
За последним поворотом нейрийца в коридоре поджидал сюрприз, сидящий прямо на полу, спиной вжимающийся в угол. Сюрприз уже сам почти забыл, зачем пришел, никак не мог взять себя в руки и довольно громко плакал, размазывая по лицу слезы. Если бы в ближайших кабинетах была плохая звукоизоляция, или если бы кто-то прошел по этому коридору, то, конечно же, помог бы Сан, спросил ее, в чем дело, и увел бы в тихое место. Ну, или попытался увести… однако случилось так, что первыми прохожими на пути азулийки стали как раз-таки те, ради кого она сюда пришла — сопровождающие Альтаира и сам Альтаир.
Тут же оказалось, что все, что было нужно азулийке для того, чтобы собраться с собой — это всего лишь появление кого-нибудь стороннего рядом, пусть даже просто в одном с ней помещении. Не в первый же момент Санемика поняла, что кто-то идет в ее сторону, но когда все же поняла — вскинула наверх голову, смахнула с щеки налипшие на кожу мокрые, волнистые прядки, и… застыла, замерла, приоткрыв рот, так и не опустив руку.
— А… альт…? — тихий звук, сорвавшийся с ее губ, был больше похож на писк. Азулийка видела Альта — и не верила своим глазам. Нейриец выглядел сломленным, подавленным, смотрел лишь вниз — вот этого всего Санемика как раз ожидала — но не ожидала того, как именно будет выглядеть бывший пират. И раньше худющий, теперь он осунулся едва ли не до состояния скелета, острый длинный нос обозначился на его бледном лице еще больше, щеки совсем ввалились, потрескались губы, а глаза обложили темные мешки. Альтаир Шакс сейчас выглядел так, что ему стоило бы прописать больницу, причем не психиатрическую, а самую обыкновенную. — Ааальт!
Второй оклик по имени получился куда более уверенным. Совершенно не думая, что такое поведение может ее как-то компрометировать, что по участку могут поползти неприятные сплетни, девушка позвала Альтаира, чтобы тот обратил на нее внимание, протянула к нему руки, потом медленно, будто бы с усилием поднялась на ноги и замерла нерешительно у стенки, не сводя внимательных, заплаканных серых глаз с того, кто заставлял ее сердце биться быстро-быстро даже при одном лишь упоминании о себе.
До Альта не сразу дошло, что кто-то его окликнул. Прошло несколько секунд перед тем, как сигнал от слуха донёсся до сознания. Но когда донёсся... Альтаир раскрыл глаза, кажется, на максимальную их ширину, резко вскинул голову, панически оглянулся. И уцепился взглядом за стройный, невысокий силуэтик азулийки.
— Санни... — сорвалось с губ тихое, но такое тёплое слово. И следом более громкий восклик: — Санни!
Ха-ха, без «аквариума» на голове! Волосы такие синие... пушистые... и, наверное, очень мягкие.
На сухих губах появилась слабая, блёклая улыбка, но куда большим восторгом заискрились рыжие зрачки нейрийца, сверкнувшие голубыми огоньками. И он, не думая, что делает, дёрнулся в сторону Санемики... и тут же был пойман за плечи дежурным.
— Пусти меня! ОТПУСТИ! — неистово заорал на него Шакс, попытавшись вырваться, но тар-нау только покрепче перехватил его, опять заломил ему руки за спину. Тогда нейриец резко извернулся, выгнулся и вцепился зубами в плечо надзирателя. И тут же с размаху получил по затылку прикладом парализатора. Недостаточно, чтобы нанести что-то значащую травму, но хватило, чтобы причинить боль и сбить с толку. Дежурный сильнее завёл за спину Альтаировы руки, больно выкручивая их, заставляя нейрийца согнуться пополам.
— Что фы здесь делаете, — рядом с Санемикой как-то совсем уж внезапно оказался Морей. — Лейтенант... Иора? — солонианину потребовалась пара-тройка секунд, чтобы вспомнить фамилию подруги своей стажёрки. — Фы профоцируете арестанта. Я фынужден буду сообщить... фашему начальнику.
— Капитан Санта Аул, — Санемика вытянулась по струнке перед солонианином. — Мое поведение недостойно. Я приму наказание капитана Винда. Прошу извинить меня.
Щелкнув каблуками, азулийка развернулась, отдалилась, но… не ушла. Замерла в конце коридора у стены по стойке «смирно», не спуская своего взгляда с согнутой фигуры нейрийца. Неровно обрезанные волосы все-таки еще были способны закрыть его лицо, и закрывали, но Санемика все равно видела яркие, оранжевые глаза нейрийца, сверкающие голубыми отблесками в глубинах зрачков, так отчетливо, будто бы не заставили Альта опустить голову, занавеситься волосами, а будто бы он смотрел сейчас прямо на нее. Санемика была готова простоять здесь всю экспертизу, никак не меняя своей позы, дождаться Шакса снова, лишь бы вновь заглянуть в его изнеможенное лицо.
Запомнить.
Увидеть — если его отправят в психиатрическую лечебницу, а не в тюрьму — не в последний раз. От этой мысли грелось сердце, и почему-то сильно Санемика за исход экспертизы не нервничала. Почти не сомневалась, что все будет именно так, как и ожидается.
А о том, что внутрь помещения проскользнул Элиот, способный припечатать Альтаира по голове лишь одним своим присутствием, на время совсем позабыла.
Меж тем, на экспертизу прибывало все больше народу. В компании своей знакомой-илидорки, еще одной участницы экспертизы, из-за угла вышла Ихира. Не сразу тельсорка увидела конвоира и скручиваемого им Альта, но когда увидела — не сдержалась, охнула.
— Альт, здравствуй, — после короткой паузы поздоровалась она с нейрийцем, вынужденно смотрящим не куда иначе, как только в пол, слегка коснулась его спины кончиком крыла, а потом повернулась к Морею, и спросила его голосом, в котором вполне отчетливо слышались шок и сострадание:
— Морей… А кто готовил Шакса к экспертизе?! Почему ко мне не обратились? Кому я должна выразить претензии по этому поводу?
Солонианин смерил Ихиру взглядом подозрительно сощуренных глаз, скрестил руки на груди и недовольно искривил узкие губы.
— Мне фыражайте, — твёрдым голосом ответил он на вопрос, глядя на тельсорку сверху вниз даже не столько в буквальном, сколько в фигуральном смысле. — Что не так, Ихира?
— Здравствуйте, митха Стау! — каким-то неведомым образом сумев перебороть четырёхрукого надзирателя и заставив его позволить себе выпрямиться, запыхавшись, поздоровался Альт.
Ихира искоса посмотрела на Морея, недовольно опустив голову, плотно прижав крылья к телу.
— Мы чуть позже с тобой об этом поговорим, — сухим голосом сказал она. — Наедине. Но то, что я вижу… просто ни в какие рамки!
Стау фыркнула, встряхнулась, и повернулась к Альту, переключая свое внимание не него.
— Как ты сам, держишься? Выглядишь вполне бодрым. Хочешь что-нибудь сказать мне, пока мы не вошли туда? Надумал… что-нибудь?
— Ну... жить буду, — усмехнулся беловолосый, затем вдруг недовольно скривил губы, поморщился, только что осознав, что укусил индивида. Хорошо хоть не до крови — иначе было бы очень плохо. — Неверное. А надумать... — Альт поджал губы, свёл брови и посмотрел на Ихиру взглядом, вдруг наполнившимся искренним отчаянием и, почему-то, виной. — Ничего я не надумал, митха Стау. Это оказалось сложнее... чем я надеялся.
— Фам не кажется, что пора заходить? — с раздражением заметил Морей, выразительно покосившись на табло настенных часов.
Ихира лишь молча кивнула и, пропустив вперёд процессию из конвоиров и конвоируемого, следом за ними вошла в зал. Альт пересекал порог отведённого под экспертизу помещения, опустив глаза в пол и смотря лишь куда-то на носки своих ботинок. Однако всего нескольких секунд и около четырёх шагов ему хватило для того, чтобы осознать неладное. А вернее — почувствовать. Бывают запахи, что неконтролируемо вызывают неприязнь, ужас. А у Альтаира, как нейри, имелся схожий с нюхом, но по сути совсем иной механизм чутья. И чуял он сейчас совсем не аромат.
Кожу обдал теплом отголосок до боли знакомой энергии. Теплом, которое столько времени согревало, успокаивало, стоило лишь очутиться в его густых, живительных волнах. Теплом, перед которым отступали даже самые нерациональные страхи. Теплом, которое заставляло жить, и ради источника которого Альтаир был готов умереть.
Теплом, которое сейчас, растекшись по коже и хлынув внутрь, вдруг превратилось в иглы леденящего холода, больно пронзая каждую клеточку, заставляя всё тело и сознание сжаться. Даже вдох прервался на половине; Альтаир подавился, захлебнулся воздухом, одновременно замерев, твёрдо уперевшись ногами в пол и вскинув голову.
Что...?
Панический взгляд скользнул по залу, по лицам собравшихся. И вдруг выцепил ни с чем невозможный к спутыванию силуэт черноволосого человека с мёртвыми глазами. В глазах самого Альтаира мигом помутилось, пространство пошло рябью, и образ мужчины расплылся в его восприятии, будто на какой-то некачественный принт капнули воду.
Альт задёргался, его бросило в жар и дрожь, и он с бешеной силой шарахнулся назад, так, что, натолкнувшись спиной на удерживающего его тар-нау, заставил того сделать большой шаг назад.
— Что он здесь делает...? — дрожащим шёпотом проронил Альтаир, старательно отводя взгляд от неожиданного гостя экспертизы, и, резко вскинув голову на Морея, повторил уже громко, высоким голосом, в котором так и читался просто непередаваемый ужас и бескрайняя паника: — ЧТО ОН ЗДЕСЬ ДЕЛАЕТ?!
Шакс попятился назад с новой силой, рванулся так, будто от этого его жизнь зависела, и дежурный больше не был способен удержать его в одиночку. Санта Аул среагировал моментально, подхватил нейрийца под правую руку, а его помощник переместился на левую сторону от арестанта, но и вдвоём они едва могли удержать яростно вырывающегося и старающегося шагать назад нейрийца. Только подумать — минуту назад едва живой, тощий, как скелет, на вид совсем слабый, сколько сил получил он вдруг в дар от ужаса — столько, что два натренированных полицейских едва могли его удерживать.
— Что он здесь делает?! — продолжал вопрошать Альт, яростно извиваясь в руках своих конвоиров, сверкая полными паники глазами и от отчаяния скаля зубы в попытках напугать неизвестно кого.
— Кто?! — заламывая руку нейрийца, нервно вопросил Санта Аул.
— Ривз!
Солонианин окинул взглядом зал и почти мгновенно нашёл табличку с нужной фамилией.
— Он — сегодняшний секретарь тфоего следофателя. — сквозь сжатые от напряжения зубы выдавил Морей, не зная, что его пояснений Альт не слушает совсем, несмотря на заданный вопрос. — Да мать тфою, прекрати фырыфаться!!
Солонианин сильно пнул Альта под колено, выбивая его правую ногу, лишая беловолосого твёрдой опоры — первичной основы его нынешней силы. Нейриец потерял равновесие, почти упал, но конвоиры его удержали, и дальше сопроводили к выделенному ему месту уже без особого труда, фактически дотащив на руках, хотя нейриец и продолжал вяло сопротивляться. Однако, как только его опустили на стул, Альт обмяк, поняв, что теперь у него уже нет пути отступления — и не было, если честно. Только упёр локти в стол, наклонил голову и закрыл её руками, занавесив лицо убого остриженными волосами.
— …Вы говорили, что проблем не будет, доктор Стау? — наклонившись к Ихире, спросила ее коллега-илидорка.
— Я сказала, что их вероятно не будет, — отозвалась Стау, не сводя глаз с человека, который сидел позади таблички с фамилией, которую несколько секунд назад выкрикнул Альт. Фамилией, которую Ихира уже хорошо знала, но даже если бы и нет, то, вероятно, вспомнила бы благодаря тому, что уже видела лицо мужчины совсем недавно в новостных сводках.
И теперь у психиатра Альта был тот же самый вопрос, что и у ее пациента.
«Что он здесь делает?» — Стау прошла к своему месту, соседнему от Альтаира, присела на колени перед столом, и снова устремила взгляд на человека, который так терзал виной душу ее пациента, и который выбрал просто наихудшее время, чтобы снова объявиться в его поле зрения.
Мог ли он оказаться здесь случайно, по работе, не по собственной воле…?
"Элиот Ривз Эчанове.
Секретарь следственного отдела".

Секретарь. Следственного. Отдела. Молодой миллионер, который потерял память, и который буквально только что вернулся в большой мир из почти что двухлетнего рабства.
Секретарь следственного отдела.
Он специально здесь. Он тоже хочет что-то передать своему врагу.
Экспертиза может обернуться настоящей катастрофой. Сказать, что Ихира начала нервничать — это значит ничего не сказать.


It doesn't matter what you've heard,
Impossible is not a word,
It's just a reason for someone not to try.©
 Анкета
Призрак Дата: Воскресенье, 20-Ноя-2016, 23:59:20 | Сообщение # 549    

Клан Белого Лотоса
Синий Лед

Постов: 24348
Репутация: 968
Вес голоса: 9
395е сутки, Фельгейзе
Часть II


В зале собрались еще не все. Предстояло пережить еще несколько минут до начала экспертизы, а потом, как минимум, час самой экспертизы. Каждый из ключевых участников уже тщательно ознакомлен со всеми материалами дела, уже проведены заочные переговоры, задача сегодняшнего дня — ознакомить с основными тезисами независимых экспертов и в случае отсутствия возражений с их стороны подвести окончательные итоги.
Хотя, час — это обычное время экспертизы для рядового дела. Случай Шакса, громкий, резонансный, нашумевший, мог затянуться на куда более продолжительный срок.
Но пока что Шакс сидел на своем месте, закрывая голову руками, тихо, не буйствуя, находясь в сознании. Пока что Ривз не предпринимал ничего, только сидел за своим столом, выпрямив спину, сложив перед собой руки в замок, и смотрел куда-то прямо перед собой… скучающим? — нет, просто ничего не выражающим взглядом.
Ах да. Альтаир же упоминал об этой его особенности.
Элиоту потребовалось меньше времени на то, чтобы увидеть, опознать Альтаира, чем Альтаиру, чтобы увидеть и опознать его. Киборг засек беловолосого еще в тот момент, когда тот переступил порог. С той самой секунды, как ему только пришла в голову идея заявиться на экспертизу к Альту, черноволосый то желал этот момент и ждал его, то сильно боялся своей возможной реакции и думал о возможности отступления, то был растерян и просто не знал, чего ожидать, и как потом он будет справляться с результатами потакания своему «хочу»; но не был безразличен к этому событию почти до самого этого события.
И сейчас тоже оставался абсолютно безразличен. По крайней мере относительно своих ожиданий.
В тот самый момент, когда Альтаир вошел в помещение, легко узнаваемый с первого полувзгляда не смотря ни на что, сердце Элиота пропустило один удар. Пропустило, а дальше забилось в своем прежнем, ровном ритме. Чувство, которое испытал Эл следующим, было сродни разочарованию, причем направленному на самого себя.
«Не может быть все так… не интересно», — о том, что, засыпая этой ночью, он больше всего на свете желал сохранить отстраненность и хладнокровие на время всей экспертизы, черноволосый уже позабыл.
Впрочем, с тем, что будет совсем не интересно, Элиот немного поспешил. Пусть ему не вскружило голову при встрече — но зато вскружило Альту: беловолосый, едва его почуяв, стал яростно вырываться, скаля свои острые зубы, стал пробовать сбежать, на что у него, конечно, не было ни малейших шансов. Это представление заставило Элиота испытать мрачное удовлетворение, появиться в голове самодовольную мысль «я все еще пугаю тебя».
Что же, вот он, Альтаир Шакс, здесь. Сидит напротив, закрывая лицо культями рук и жалкими остатками своей некогда шикарной шевелюры. Элиот холодно рассматривал его, не стесняясь, скользя прямым взглядом по силуэту нейрийца, по его голове, по торчащим из ужасной прически неровным прядям, по завязанным рукавам водолазки, по впалой из-за защитной позы груди.
«Это из-за него я потерял эти годы. Это его я хотел убить так недавно за всю ту боль, что он мне причинил. Хотел, не смог… но не хочу пробовать снова», — в сжавшейся фигуре нейрийца Элиот не видел прежнего Альтаира Шакса, того, кто вызывал в нем целый шквал ненависти при одном лишь упоминании. Холод, отстраненную и сдержанную злость — это да. Но их не стоило бояться ни Элу, ни тому, кто был сейчас рядом с ним.
Потому что черный пес крепко спал в своей конуре, не привязанный, но и сам не планирующий никуда в ближайшее время выходить.
Через некоторое время заседание началось. Умные тети и дяди обсуждали мало понятные Элиоту медицинские, этические и правовые вопросы, которые киборг подробно конспектировал. Сначала он пробовал это делать сам, но постоянно отвлекался, пропускал какие-то вещи — внимание было сосредоточено вовсе не на том — и потому просто сбагрил эту задачу своей системе, которая принялась дословно переливать в текст все то, что произносили участники экспертизы.
А Элиот смотрел на Альта.
«Ты заслужил быть один — ты теперь и будешь один. При любом раскладе, что бы они сегодня не решили», — холодно, трезво заключил киборг в какой-то момент, отводя, наконец, глаза в сторону.
Конкретных, четких мыслей об Альте у него было очень мало, и все-таки ни о ком и ни о чем другом он сейчас не мог думать, вслушивался в разговоры экспертов рассеянно, и едва ли не пропустил возможность вмешаться в слушанье.
И не пропустил, естественно, не смотря на прямые запреты Орвуша и Славского. Эл планировал что-то подобное заранее, специально прихватил из дома сувенирчики — и только лишь следуя заранее обозначенному плану, принялся за его исполнение. Не было подгоняющих действия эмоций; но Эл посчитал, что может пожалеть позже, если не вернет эту дрянь к ее источнику.
Элиот мягко поднялся со стула, ровной походкой прошел к центральному столу, за которым сидели Альт, конвоир и психиатры, замер напротив рыженькой тельсорки, судя по табличке, главной над Шаксом, залез рукой в карман своих серых брюк и вытащил оттуда какой-то непонятный бумажный комок. Пусть старался Элиот для комиссии (хотя на самом деле — только для себя), смотрел он только в одно место — на серо-голубой пробор в волосах Альта, знакомый до самой последней черточки, но уже давным-давно бесконечно чужой.
— Мне стоило сделать это заранее, но я не знал, что подобные записки тоже рассматриваются, — знал. Конечно, Элиот знал. Говорил киборг негромко, совершенно спокойным и ровным голосом, каким мог бы, например, спрашивать у отца поздним вечером, что слуги собираются завтра приготовить на обед. — Могу добавить еще немного бумажек, раз уж вы коллекционируете этот смешной бред.
Раз — и рядом с письмом-извинением Лестеру, которое представляла комиссии Ихира, легла маленькая записка, где значились всего лишь несколько слов.
— Это предостережение для мужчины, которого Шакс похитил в рабство, чтобы он не обижал девушку, которую он тоже похитил в рабство.
Два — на стол легла смятая, изжеванная открытка.
— А вот это он написал той же самой девушке. Девушке, которую убил дважды. Я подумал, что вам будет интересно ознакомиться с этими писульками и оценить масштаб лицемерия. Подписи здесь нет, но… вы спросите у него.
Элиот развернулся и мягким, плавным шагом прошел на свое место, сопровождаемый взглядами почти всех, кто был в этом зале, сел на стул, снова сцепил руки в замок, откинулся назад и перестал выражать хоть какой-то интерес к происходящим событиям.
Сначала Альтаир ничего не сказал, будто даже не отреагировал, никак не изменил позы. Но спустя секунду стало отчётливо видно, как под плотно прилегающей к коже ткани водолазки напряглись мышцы и жилы на руках нейрийца, как распрямились его плечи, и как его всего бросило в крупную дрожь. И сквозь просветы между прядями обкоцанных волос можно было увидеть, чуть наклонившись, как ужасно расширились его глаза, и как он стискивает оскаленные зубы.
Спустя ещё мгновение он резко, будто распрямившаяся пружина, вскочил со стула, так, что тот с громким скрежетом отъехал назад. Дежурный надзиратель дёрнулся, уже попытавшись схватить нейрийца, но остановился, когда понял, что тот встал и замер, и никуда больше не двигается. Руки сменились направленным на Шакса парализатором, но арестант даже не обратил на это внимание.
Он простоял неподвижно, склонив лицо, глядя куда-то в стол, с полминуты, а потом вдруг резко вскинул голову и впился глазами в сидящего Ривза. Глазами, светящимися огненно-оранжевым гневом, глазами, в которых никто уже не смог бы узнать Альта. Но Элиот, единственный из всех, был знаком с их истинным обладателем. Эти глаза ему уже доводилось видеть однажды.
В отличие от Альта, Монстр не боялся смотреть на человека с фамилией Ривз.
— Лицемерия? Лицемерия?! — и в голосе нейрийца тоже звучали совсем чужие, низкие, рычаще-шипящие нотки. И смех, раздавшийся вслед за словами, противоестественный и гадкий, тоже здесь уже слышал лишь один индивид. — Я — лицемер. Да! А ты, Элиот Ривз, ты-то многим лучше? Строишь из себя несчастную жертву, праведного горожанина, вернувшегося из жестокого заточения!
— Экспертируемый, сядьте. — напрягся дежурный.
— Я знаю, ты приходил давать показания против меня, Эли. — голос нейрийца стал до странного ласковым, и на растрескавшихся губах его появилась мягкая улыбка, совсем не сочетающаяся с пылающими гневом глазами Монстра. — А против себя? Против себя ты их давал?
— Экспертируемый!
«Альтаир, сядь! Сядь и замолчи! Не совершай новой ошибки, ты и так уже наворотил гору, которую не разобрать!»
— Господа эксперты, вы знаете, кто этот человек и как он связан со мной? — Шакс окинул взглядом зал. — Думаю, что не совсем, потому что на допросах я не говорил о нём кое-чего очень важного, и я ставлю всё, что от меня осталось, на то, что и он это умолчал.
«Каково им будет узнать, что ты был моим первым помощником? Как тебе будет житься, если я раскрою им, что ты тоже преступник?!»
«Хватит! Молчи, молчи, сукин сын, иначе будешь жалеть!»
Рыжие зрачки Альта скакнули снова на Элиота, впились взглядом в ледяные кругляшки его глаз. Глаз, которые, несмотря на всю их мёртвость, всю их обманчивую безразличность, он когда-то любил больше любых живых. Глаза цвета неба на многих планетах, как нейриец вдруг отметил сейчас где-то на задних планах сознания.
«Отведи взгляд. Отведи, пожалуйста!»
«Постой-ка, почему я должен это делать? Я так мечтал посмотреть в его глаза всё это время. И я смотрю. Наконец-то смотрю. Я ведь так жаждал, так долго.»
«Не так. Не ты
«Мы с тобой одно существо, дурак.»
— Хэй, Элиот...
«Хватит скулить. И тянуть хватит, Альтаир. Говори уже, слабак.»
— ...мне интересно, как часто ты жалеешь, что не покончил с этим? — нейриец стукнул обрубленной рукой по своему горлу. — Ты убийца, знаешь? Почти как я.
«Я не хочу носить это имя.»
«Что?»
«Альтаир Шакс — чудовище.»
— Или не совсем...
«Чудовище. Я не хочу им быть.»
— Нет... всё-таки нет. Прости. Я лжец. Я опять лгу. Как тогда.
Альт видел всё вокруг — и при этом абсолютно ничего, кроме Элиота. Он не воспринимал больше ничего, будто вокруг него и киборга возник непроницаемый для остального пространства пузырь, пусть и прозрачный, но всё же отгораживающий. Но такое состояние продержалось недолго — вскоре мир вдруг начал плыть и растворяться, звуки пропадали, и даже собственные мысли стали доноситься словно через толстое стекло.
«Альтаир Шакс — чудовище, Монстр. Монстр. Должен. Умереть.»
«Что за бред в моей голове...? О чём я думаю? И о чём говорю сейчас?!»
В глазах потемнело. В ушах нарастал гул. Ранее твёрдая, уверенная поза нейрийца стала какой-то вялой, он ссутулился, бессильно повесил руки вдоль тела. Сильно покачнулся на худых ногах. Тряхнул головой. Что это происходит? Нервы? Усталость, бессонница? Истощение? Плевать.
Зрачки Альта помутились, их взгляд рассеялся, но куда-то на их незримое дно вернулось что-то родное, в чём вновь можно было увидеть того, кто значился на электронной табличке, стоящей на столе.
— Твои глаза всё ещё п-похожи на звёздочки. Помнишь…? — голос звучал слабо, и всё-таки был слышен. Всем, кроме говорящего. — Элиот... мне нравится это имя.
«Сдохни, тварь. Я больше не позволю тебе делать ошибки.»
— Экспертируемый?
Альт пошатнулся снова, потерял равновесие и рухнул вниз. Надзиратель, готовый ко всему, но только не к такому, успел всё-таки подхватить тощее тело нейрийца. Беловолосый обмяк и повис в руках тар-нау срезанной с ниточек марионеткой.
Халаштия.
Только два находящихся в этом кабинете индивида знали, что это такое, а остальные пока просто не могли понять, что происходит и почему вдруг «потерял сознание» экспертируемый. Шевеление по залу тем не менее прокатилось слабое, основную активность проявил лишь центральный столик.
Итак, первой знающей была Ихира. Она, прочитавшая едва ли не всю доступную литературу по нейри, очень быстро распознала нахлынувший на Альта приступ, быстро и четко разъяснила всем излишне суетящимся, что именно случилось с ее пациентом, и что волноваться или как-нибудь содействовать ему здесь бесполезно. Надо просто подождать, пока пройдет само, но лучше даже и не ждать, а спокойно продолжать заседание.
Вторым знающим был Элиот, уже бывший свидетелем подобного приступа у Альта. Но черноволосый, в отличие от Ихиры, не просто не мог ничего сказать, но даже вообще не понял, не заметил, что с Альтом стало что-то не так. Киборг сидел, сгорбившись, упираясь локтями в поверхность стола, запутав пальцы глубоко в своих волосах, и смотрел прямо перед собой широко раскрытыми глазами, ничего не видя.
Проняло. Все-таки проняло. Но все же не в ту сторону, которую мог предположить киборг заранее.
Первое относительно яркое чувство загорелось в нем тогда, когда Шакс назвал его по имени. Эл легко воспринимал свое имя из чужих уст, уже давно и крепко привык к нему, но из уст Альтаира оно прозвучало совершенно по-новому, как что-то противоестественное и очень неприятное. Когда Альт назвал его по имени в конце своей речи в последний раз, уже голосом индивида, которого Элиот когда-то любил, а не ненавидел, черноволосый вздрогнул всем телом, будто бы его с размаху ударили по спине плетью. Собственно, ощущения у киборга были именно такие.
Но имя было только спусковым крючком. Намного больше виноваты были звездочки.
Реплика из того вечера, из того периода жизни Элиота, когда ощущение счастья приходило к нему неизмеримо чаще, сейчас не могла согреть сердце, а, напротив, провела по его заранее чувствующим боль сжимающимся стенкам длинным, острым когтем, оставляя там очередную рану, прибавляя ее к тем, другим, свежим, еще даже не начавшим заживать, полученным в день, когда всем взаимоотношениям Альтаира и Элиота пришел конец.
Даже в самом худшем сценарии Элиот не мог предположить, что на экспертизе он отправится не в ярость, а в сильную-сильную боль.
Элиот думал, что она прошла. Он не вспоминал о том эпизоде, который привел его к попытке убийства Альта, ни разу.
Ошибался.
«Кому ты такой нужен? Эгоистичный, лишённый мыслей о других, не умеющий контролировать себя. Ты не умеешь любить — ты можешь только причинять боль».
«Главная причина — в твоей голове, стоит громадным чернющим пятном на энергокарте. На фоне живого, кипящего взбушевавшейся энергией тела мёртвый кусок твоей головы. Ты труп больше чем на треть, ты чёртов робот! Да ты и ведёшь себя, шевелишься совсем как машина, даже вне автомата».
«Твои глаза заставляют тебя выглядеть хуже, чем андроида, чем покойника. Потому что в них у тебя только абсолютная пустота, за которой никто в здравом уме не сможет распознать живое существо. Никто и никогда не сможет с любовью смотреть в чёрные дыры твоих стеклянных зрачков».
«Даже если и найдётся безумец, что осмелится привязаться к тебе, несмотря на всё это, он слишком быстро пожалеет. Потому что твоя механическая натура не просто извращает тебя — она тебя уничтожает. Пожирает тебя, как моя Пустота. Тебя нельзя успеть полюбить, и ты сам не успеешь».

Эти слова — не пережитый, не осмысленный, пролитый еще совсем недавно поток ярчайшей боли. А звездочки, тихие, ласковые и нежные, сияют где-то очень далеко и будто бы в другой вселенной.
Их почти незаметно. Им больше не получается верить.
Потому что…
«Ты никогда. Не был. Мне. Нужен.»
«Я научусь жить без тебя», — сам себе пообещал Элиот, когда смотрел в глаза своего когда-то лучшего друга, над которым он исполнял сам собой же поставленный смертный приговор. Эл жил, Эл пробовал, и это получалось у него просто превосходно — с учетом того, что проблемы сыпались на его голову одна за другой, и непонятно, какая из них хуже и страшнее. И пусть вся новая дрянь была яркой, свежей, актуальной — на заднем дворе никуда не исчез сад из мертвых, засыпанных снегом роз, где все еще пролегали следы пса и Монстра. После того, как звери ушли, в сад не заглядывал даже ветер.
А теперь калитка скрипнула, открылась. Теплого пса с горящими глазами, о которого можно было бы погреться, не было рядом — он ушел, бросил, а Элиот оказался в снежной пустыне совершенно один, не одетый, к зиме не подготовленный.
Происходящее в реальном мире сейчас едва ли доходило до Элиота. Он воспринимал какой-то гул, но не мог разобрать даже голоса, не то что слова. Кто-то тронул его за плечо раз, потом другой и, не дождавшись никакой реакции, сильно тряхнул. Эл медленно поднял голову, и, практически ничего не соображая, немигающим взглядом уставился в глаза кого-то, кто к нему приставал. Кто-то что-то говорил… Кто-то что-то давал…
Эл резко встряхнул головой, разметав по лицу свои черные волосы, направленным усилием воли выдергивая себя в реальность. И это получилось — реальность снова начала проясняться.
— …теперь слышите, все нормально? Или вызвать врача? — голос совсем негромкий, девушка стоит рядом. Экспертиза продолжается, господа ученые ведут дискуссию. За центральным столом рыжая тельсорка дает Альту стакан воды — нейриец отчего-то тоже едва шевелится и выглядит очень вяло.
— Не надо. Уже все нормально.
Прямо на Шакса Элиот больше не смотрел — только без фокуса, и без внимания именно на его понуром силуэте. Неприятно было на него смотреть. Снова дул от этого из снежного сада холодный ветер.
Через какое-то время Элиот заметил, что перед ним на столе тоже стоит стаканчик с водой — кто-то позаботился, принес. Черноволосый взял стакан почти под самую кромку, сделал несколько крупных глотков.
Становилось легче.
«Я научусь жить без тебя».
Но Элиот только замазывал трещины.
Того Альта, которого никогда на самом деле не было, который не говорил всех тех убийственных вещей в последний день их дружбы, об убийстве которого не возникало никогда даже и намеков на мысли, Элиоту КАТАСТРОФИЧЕСКИ не хватало.
Но того Альта нет и никогда не было.
Экспертиза, меж тем, продолжалась. Продолжалась, но её центральный участник, причина заседания, тоже совершенно потерял из внимания ход событий.
Голова кололась от жуткой боли, хотя Альт не мог припомнить, чтобы такие последствия приступов халаштии были для него типичны. Наверное, это из-за изрядно подорванного в последние дни психофизического состояния — по крайней мере, Шакс на это надеялся. Перед глазами ходили тёмные и мутные пятна, а звук в ушах становился то громче, то тише, качался в своей тональности, будто вода в стакане, который нейрийцу подала Ихира. Стеклянный цилиндр стоял сейчас перед глазами, и покачивающаяся, отражающая огоньки ламп поверхность его содержимого гипнотизировала переливами бликов.
«Я только что чуть не сделал ещё одну страшнейшую ошибку.» — с ужасом думал Альтаир, смотря на стакан ненормально расширенными глазами. — «Я ведь так хочу всё исправить, а не продолжать распарывать уже и так глубокую рану.»
Сейчас он старался не думать о том, что исправить ничего больше, скорее всего, не выйдет. Что эту рану он уже не успеет зашить, и даже если она не окажется смертельной, от неё всё равно останется слишком глубокий шрам, и заживать она будет слишком долго. Старался не думать — но не мог удержаться.
Элиот просто не доживёт до того, как эта рана перестанет кровоточить. На то, чтобы простить сказанные слова, нужна вся человеческая жизнь, возможно, даже не одна. У Альтаира могло быть ещё время, а вот у Ривза... у Ривза, кажется, и половины человеческой жизни уже не осталось. Альт в бессильном гневе в очередной раз за всё то время, что знал Элиота, проклял его кибернетическую составляющую.
«Что я наделал?» — с остывшим отчаянием спросил себя Шакс, кое-как постаравшись убрать за уши лезущие в лицо короткие пряди. Когда волосы были длиннее, справляться с ними было куда легче... — «Альт, ты идиот. Ты сделал ошибку, которую не сможешь исправить. Так хочется, чтобы кто-то помог — но и никто другой тут не поможет. Это всё, конец. Тогда почему ты так хочешь биться в отныне непробиваемую каменную стену?»
На то, чтобы осознать ответ на этот вопрос, заданный самому себе, у беловолосого ушло всего несколько секунд:
«Потому что сдаться — значит признать сказанные слова. Значит смириться с ними. Принять их. Я не хочу. Я не хочу, чтобы он так до конца жизни и продолжал безоговорочно верить в ту дрянь, которую я на него вылил! Насмерть расшибусь — но отступать не буду, пока имею хоть какие-то шансы.»
И тут же вновь ответил сам себе, с крайне скептической ехидцей:
«Тогда вперёд! Потому что твои шансы вот-вот закончатся. Давай, преврати окончательно решающее твою судьбу заседание в балаган!»
Ни секунды на раздумья.
«Превращу. Превращу!»
— Митха Стау. — шёпотом обратился Альт к сидящей сбоку от него Ихире. — Простите, но сейчас я буду делать, возможно, самую большую глупость в моей жизни.
Альтаир снова поднялся, на этот раз медленно и неуверенно, опираясь обрубками рук о стол. Осторожность оказалась не лишней — при переходе в вертикальное положение голова закружилась, зрение пошло рябью ещё сильнее, и то ли от слабости, то ли от страха задрожали колени, но нейриец не отступился.
— Прошу прощение за то, что вновь заставляю вас отвлечься от решения моей судьбы, господа эксперты. — выдохнул он, закрыв глаза и постаравшись унять неистово колотящееся сердце. — Но я прошу дать мне несколько минут и право сказать... определённое количество слов. Если в вас есть хоть капелька уважения ко мне. Пожалуйста. Допустим... четыре минуты. Через четыре минуты я замолкну и не скажу больше ни слова, пока от меня этого не потребуют.
Шакс глубоко вдохнул и выдохнул.
Раз, два, три. Отсчёт пошёл.
— То, что я хочу сказать, никак не относится к экспертизе, — помня, что время ограничено им самим, что оно ничтожно мало, Альт начал говорить очень быстро, почти тараторя. — Это даже не повлияет на мою дальнейшую судьбу. И всё же это невероятно важно для меня, как личности.
Нейриец выпрямился, опустил руки вдоль туловища и распахнул свои рыжие глаза. Усталые и больные, полные лишь чувства вины. И вместе с ним — неожиданного спокойствия, хотя внутри нейрийца бушевала буря, бился о скалы внешней уравновешенности бешеный океан едкой тьмы, намешанной из боли, одиночества, чувства потерь, сломанной, растоптанной любви и, всё-таки, всё ещё ненависти.
— Элиот, я знаю, ты хочешь, чтобы я просто замолк и оставил тебя в покое. — темп речи беловолосого снова замедлился, став почти нормальным. — Но я не могу. Знаю, ты не хочешь слушать, и в самой заднице мира тебе не сдались мои оправдания. Но я прошу, последний раз в жизни, услышь меня. Меня, а не моё внутреннее чудовище. — Альт поджал губы, собираясь с мыслями. Пожалуй, перед тем, как начинать исполнять замысел с ограниченным временем, надо было хорошенько продумать то, что будешь говорить. Сначала Альт подумал, что действительно стоило бы, и что он идиот, но потом отмахнулся: нет, хоть секунда отсрочки, и он бы уже не решился. — Я — лжец, эгоист и лицемер. А ещё идиот, не умеющий любить. Ты был прав. Я именно такой. И всё же кое в чём ты ошибаешься. В том, что принял тогда за правду. Я сказал тебе много ужасных слов, и они все были ложью как минимум для меня. Но последнее из того, что я сказал, было страшнейшим из обманов после того, при помощи чего я удерживал тебя рядом. — Альт шумно вздохнул, внимательно глядя куда-то в сторону Элиота, но, однако, сквозь него. — Я... не удивлён этим. Тем, что ты так просто в это поверил. Боль всегда легче всего принять за правду. Потому что она такая... однозначная. Больно — значит плохо, значит реально. Аксиома. И всё же тогда я лгал. Тогда я причинил тебе немыслимую боль, и сейчас этот факт причиняет боль уже мне. Но я... я просто был зол, немыслимо зол. Потому что... — голос задрожал и затух, Альт грустно усмехнулся, встряхнул головой, вновь разметав волосы по лицу. — Потому что тогда ты тоже сделал мне очень-очень больно. Ты... т-ты назвал меня выродком…! Ты сказал, что я убил Нии. Ты сказал, что я бесполезный труп... — нейриец почувствовал, как по щекам катится что-то обжигающее и едкое, а глаза застилает пелена. Слёзы? Слёзы. Шфаг. — Я... так защищаюсь — ты это знал... когда зверю делают больно, он кусает в ответ. Только... только я укусил слишком сильно. Эли, я лжец, я чудовище. И ты всегда это знал. Но почему, почему, так хорошо научившись распознавать мою ложь, ты поверил в неё тогда?! — голос дрожал и срывался, говорить спешно не получалось уже давно при всём желании. Слёзы струились по щекам и с тихим, едва различимым стуком падали на поверхность стола. — Элиот, я знаю, мне нет и не может быть прощения! Ненавидь меня, ненавидь, я заслужил это, я действительно заслужил это — но только поверь, умоляю тебя, поверь, что это была ложь! Ни о чём в жизни я ещё не сожалел так сильно, и никогда ещё не был настолько честен, как сейчас. Сарэх, те шесть слов — самая жуткая ошибка в моей жизни. И если бы я мог...
— Четыре минуты. — раздался безразличный голос, словно ножницами отрезавший слова нейрийца.
— Ч-что? — Альтаир весь задрожал, посмотрел с ужасом на произнёсшего это дежурного надзирателя.
— Четыре минуты, — лейтенант стукнул пальцем по экрану терминала.
Что-то внутри Альтаира надорвалось и, после секундной задержки, с треском лопнуло. Он весь сгорбился и съёжился, и вновь затрясся, будто от холода. Но не сел. Так и остался стоять.
Почему…? Почему четыре минуты — это так мало?!
— Думаю, мы видели достаточно. Экспертируемый, сядьте.
Никакой реакции.
— Альтаир Шакс, займите своё место!
И вновь ничего. Нейриец лишь стоял, смотря куда-то перед собой, и что-то шептал. Конвоир усадил его на прежнее место насильно — и Альт принял, не стал сопротивляться.
Коротким выступлением нейрийца продуктивность следующей четверти часа заседания была поставлена под серьезное сомнение. Благодаря столь пламенной речи слишком много внимания досталось Элиоту, побледневшему, сидящему ровно, но прячущему руки под столом — и сейчас киборга разъедало такое внимание, он хотел бы спрятаться от него, провалиться куда-нибудь, исчезнуть — но не выйти, потому что встать сейчас и пройти между рядов значило привлекать еще дополнительные взгляды, а черноволосому казалось, что его может разбить еще даже одна лишняя капля. Как казалось киборгу (а может и не казалось), даже центральный столик теперь уделял больше визуального внимания ему, а не экспертируемому, и говорить по теме у сидящих на главных местах получилось не сразу. Заседание действительно на какое-то время превратилось в хаотичный балаган.
Но, слава богу, лично Альта и лично Элиота никто не трогал, ни о чем не спрашивал.
Когда нейриец начинал свою речь, он сказал верные вещи — Элиот не хотел его слушать, ему были не нужны никакие оправдания. Гораздо проще и приятнее было видеть Альта таким, каким он был в начале экспертизы — злым и испуганным. Это укладывалась в перекошенном восприятии своего прошлого Элиотом, это было правильно. Так и должно быть — он ненавидит Альта, а Альт его ненавидит и боится. Игры закончены, точки расставлены, отношения выяснены.
Элиот мог бы начать отфильтровывать речь Шакса, мог бы закрыть глаза, чтобы не слышать и не видеть, что он говорит, но не стал. В конце концов, не за этим ли он сюда пришел, как не за последней точкой…? Нельзя закрываться. Надо послушать чудовище. В последний раз.
Внимание окружающих стало есть еще тогда. Эти индивиды были совершенно лишние здесь — то, что говорил Альт, должно было быть сказано ему наедине. Куда логичнее было бы нейрийцу попросить слово после экспертизы. Почему сейчас…? Ему важно, чтобы слышали другие? Он пытается таким образом вымолить себе поблажки, показывая всем, что он всего лишь заблудившийся, во всем теперь раскаивающийся невинный барашек?
Он умолял поверить, что все, что он говорил в самый худший день жизни Элиота — это ложь. Он говорил, умываясь собственными слезами, но…
…его глаза — это профессиональные фокусники, без зазрения совести обирающие зрителей, а текущие из них слезы не стоят в этом мире ничего.
Лжец, обманывающий его всю жизнь, умолял поверить в то, что сказанные им слова в тот день, когда ложь была разоблачена, были ложью. Слишком много этого слова — слишком много, чтобы можно было разобраться в его липкой паутине самостоятельно.
«Я всегда тебе верил, и ошибался. Когда перестал верить, ты наговорил мне много того, что уже было похоже на правду. И теперь ты говоришь мне, что в эту правду верить не стоило. Это была ложь от начала до конца по крайней мере для тебя? Но ведь часть того, что ты предъявил мне — это абсолютная, объективная правда. Поэтому и во все остальное я не могу не верить».
Альт просил о ненависти, но сейчас Элиот ее не чувствовал. Он снова отстранился, облачился в защитный плащ, по которому стекали слезы Альта, как когда-то не так уж давно стекали его ядовитые слова. И снова Элиот воспринимал смысл сказанного, но не чувствовал моментального эмоционального отклика.
Сарэх.
Зачем, к чему он сказал это слово? Даже если на мельчайшую долю секунды допустить, что Альт тогда действительно соврал в самом главном, он все равно не может использовать это обращение. Слова сглаживаются, слова постепенно стираются, слова даже могут со временем терять свое значение. Но попытка убийства…? А Альт знает, не может не знать, что если бы Элиот мог, он бы тогда обязательно довел дело до конца.
Эл все еще жалел об утраченной попытке. Так было бы намного проще. Жить, воспринимая Альта абсолютным злом, поверженным и уничтоженным — намного проще.
«Я научусь жить без тебя».
— Я смогу, — минут через двадцать после того, как Альт закончил свою речь и был усажен на свое место, Эл в последний раз поймал взгляд того, кто был ему братом, через «не могу», потому что это действие было крайне неприятным, болезненным.
«Никто и никогда не сможет с любовью смотреть в чёрные дыры твоих стеклянных зрачков» — пожалуй, худшее из сказанной абсолютной, объективной правды. Это. Ничем. Не. Компенсируется.
«Я смогу» — эти два слова Элиот произнес одними губами, без звука, вовсе не уверенный в том, что Альт распознает эти слова, а даже если и распознает — то поймет.
Черноволосый говорил это не для Альта, а все-таки для себя.
Подошла к концу экспертиза. Подвела комиссия закономерный итог, по которому Альтаиру Шаксу, обвиненному по полному набору статей, был выписан билет на бессрочное принудительное лечение в психиатрическую клинику. Увели нейрийца, разошлась комиссия. Потихоньку расходились и все остальные, гася за собой свои электронные таблички с именами.
Вскоре Элиот остался один. Отъехав на стуле чуть назад, он лег щекой на холодную поверхность стола, положив напротив лица свою правую руку, и только сейчас заметил на ее предплечье следы от собственных ногтей — многочисленные борозды, некоторые из которых были процарапаны даже до крови, уже подсохшей в багровую пыль. Вот, значит, как хорошо он «отстранился» и «абстрагировался», когда слушал Альта.
«А кто мог поверить в то, что в такой день я обойдусь без разрушения чего-нибудь», — вяло подумал киборг, никак не меняя своей не самой удобной позы. Он был выжат досуха, как лимон, предназначенный в чай, и его сил едва лишь хватило на то, чтобы просто сбросить процарапанную руку вниз, обратно под стол. Было бы очень желательно закрыть такие повреждения тканью, но, к сожалению, рукава рубашки Элиота заканчивались у локтей.
Чертова мода.
Хотя есть еще шарфик, который можно снять с шеи.
Если Элиот шел за облегчением, то он его не получил. Если хотел почувствовать торжество, вкус победы — то не почувствовал. Если захотел навсегда забыть Альта — то не забыл.
Худший вариант участия в экспертизе из всех в принципе возможных.



Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья.
Левая стена - Синий Лед, правая стена - Алый Огонь...
(с)


Лирика: Волчица Катерина впервые робко переступила порог Логова 7 марта 2007 года
 Анкета
Эрин Дата: Воскресенье, 20-Ноя-2016, 23:59:56 | Сообщение # 550    
Сообщение отредактировал(а) Эрин - Понедельник, 21-Ноя-2016, 23:30:57

Клан Созвездия Волка
Ранг: Зрелый волк

Постов: 2278
Репутация: 274
Вес голоса: 5
395е сутки, Фельгейзе
Часть III


В то же время у тех, кто уже оказался за дверями зала, всё тоже было не столь гладко. Экспертиза принесла много сюрпризов всем её участникам, но именно для двух центральных фигур она оказалась особенно сильно противоречащей всем ожиданиям. Впрочем, Альтаир не знал, не представлял чётко, чего ожидал от своих слов, но явно чего-то совсем другого, нежели то, что проявил Элиот. Может быть, ярости, ругани, злобного шипения или надменного безразличия. Проклятий, криков и обвинений... но ничего этого не было. И Альт знал, что так случилось вовсе не из-за, например, того, что Эл понимал, где находится. Ведь если бы черноволосый хотел вспылить — ему бы ничто не помешало. Альт знал, Альт видел, чувствовал то, что испытал после его слов Элиот — пусть нечётко, ограниченно, лишь на уровне поверхностных эмоций, не объяснённых мысленным рядом... но этого всё равно было достаточно. Шакс слишком хорошо знал Ривза, слишком хорошо его ещё помнил, чтобы не понять, какие чувства всколыхнулись у него внутри.
И зал экспертизы он покидал разбитым.
Четыре минуты — это так мало. О чём только думал? Вместить в них всё то, что нужно было сказать, — это просто физически невозможно. Объяснить всё то, что необходимо... всего этого слишком, слишком много. Сейчас Альт чувствовал, что для всех этих слов ему не хватило бы и нескольких часов. Вот только... где их взять? Особенно теперь?
И, главное, нужно ли?..
Вместо злости, ненависти или оценочной задумчивости слова пирата вызвали у Элиота только боль. Он не верит — и не хочет верить. Так, пожалуй, удобней — думать, что никогда не был нужен... так проще. Куда больнее считать, что это самый близкий друг сказал тебе самые страшные слова из всех возможных. Намного проще, если считать, что друг никогда не был таковым.
Ненавидеть проще, чем чувствовать вину — это Альт понял раньше. Но быть ненавидимым — во сто раз больнее. Быть ненавидимым тем, кого когда-то так сильно любил... И от кого, несмотря на всю причинённую боль, почему-то не можешь отказаться. Всё это он понял теперь. Только теперь уже слишком, слишком поздно.
Нужны ли эти попытки донести до Элиота правду? В первую очередь, ему самому? Это всем причиняет лишь боль. Ненависть — лекарство от боли. Жгучее и горькое, но куда более терпимое. Но если всё-таки есть шанс объяснить всё так, чтобы Эл понял и принял... что он будет чувствовать тогда? Будет ли у него ещё шанс закрыться ненавистью, или останется только немыслимая обида, острое лезвие которой воткнуто в спину не врагом, а некогда самым близким существом во Вселенной?
Не сдаваться, биться до конца в каменную стену... это нужно не Элиоту, а самому Альтаиру. Потому что черноволосому уже навряд ли станет легче, а Шаксу просто не хочется выглядеть в его глазах абсолютным злом. Но... что, если Ривзу именно так будет проще?
Всё так сложно. Одновременно ненавидеть и быть ненавидимым — по сравнению с нынешней ситуацией это было так однозначно и легко. Альт подумал, что лучше бы сейчас всё было точно так же, как и двадцать с лишним суток назад. Но потом тут же мысленно ударил себя по лицу. Потому что правда лучше лжи. Нельзя было бесконечно лгать одному только самому себе, обвиняя Элиота. Ведь он-то как раз тут единственная жертва...
Удивительно, как много мыслей может проскользнуть в голове в течении всего нескольких шагов. Альт оглянулся на отдаляющиеся двери экспертизного зала, потом перевёл взгляд на идущую рядом Ихиру.
— Простите меня, митха Стау, за эту выходку, — тихо сказал он, наклонив голову, занавесившись от мира жалкими остатками своей некогда шикарной шевелюры. — Только я не мог иначе...
— Ты не должен извиняться за это, — негромко отозвалась Ихира. Ее мог бы услышать не только Альт, но и его конвоир, если бы слегка навострил ушки, но тельсорке было как-то все равно. Нечего здесь скрывать. — Хотя, признаться, ты все-таки удивил меня. Для тебя было сложно решиться на сообщение — а тут ты вдруг смог сказать такие сложные вещи, смотря ему прямо в лицо. Ты смелый, Альт. Даже не догадываешься, насколько. Что тебе было важно — то ты сделал, несмотря на все сопутствующие сложности, несмотря на возможные для себя последствия. Мне жаль, что времени было так мало. В самом начале я не могла понять, зачем Элиот вообще пришел на эту экспертизу, а когда он подошел к нашему столу, то даже немного испугалась. Но ты же сам видел — ему не все равно. Его задели твои слова. Он не безразличен — и это самое главное, поскольку все на свете исправить проще, чем безразличие. Теперь тебе будет тяжело делать что-то дальше. Ему воспринимать что-то подобное будет не легче — по крайней мере поначалу. Но если он тебе важен хоть сколько-нибудь, если тебе самому не плевать, какой след ты оставил в его душе, то не прекращай попыток объяснить, достучаться. Он еще слышит тебя. Когда перестанет — тогда станет безвозвратно поздно. Скорее всего, я больше не смогу тебе помочь, но ты не сдавайся. Везде возможно найти тех, кто способен на капельку альтруизма. Я много раз бывала на Земле, знакома чуть-чуть с человеческими языками, и по крайней мере в одном из них слово «альтруизм» созвучно с твоим именем. Альтруизм, — теперь Ихира произнесла это слово на английском. — У тебя хорошее имя. Звучное. Следуй ему.
Альт вскинул на Ихиру удивлённые глаза, просвечивающие рыжими искорками сквозь тонкую шторку полупрозрачных волос. Сильно изогнул узкие брови, а потом вдруг тихо усмехнулся, покачав головой.
— Альтруизм, — повторил он вслед за тельсоркой английское звучание этого слова. Потом произнёс его ещё раз, уже на интерлингве. И вынес свой вердикт: — Весьма странное, надо сказать, слово, чтобы быть созвучным с именем того, кто потерял всё самое дорогое из-за своего эгоизма. Впрочем, погодите-ка, — беловолосый сипло рассмеялся, — Может, это намёк мне от Вселенной.
«Все на свете исправить проще, чем безразличие.»
И Альтаир вдруг подумал: а что если каменная стена не такая уж и каменная? И даже не бетонная? А что если у него всё-таки есть, хотя бы призрачный, шанс не только на то, чтобы убедить Элиота в правдивости слов о лжи, но и на прощение? Самое настоящее? Столько раз до этого они с Элиотом ссорились, и слегка, и серьёзно — и раз от раза вновь сходились, прощали друг друга. Иногда легче, иногда — сложнее, но каждый раз это происходило. И что если теперь это тоже возможно? Надо только очень-очень постараться...
За всё это время Альтаир представлял себе такой исход разве что в каких-то совершенно несбыточных мечтах. Настолько несбыточных, что о них даже думать было смешно и больно одновременно. Но что, если...?
— Спасибо. — тихо сказал нейриец, опять посмотрел на Ихиру. — Я буду скучать по вам, митха Стау. — Альт опустил взгляд куда-то себе под ноги, смущённо потёр узелком на рукаве предплечье левой руки. — Такое предложение, должно быть, прозвучит очень нагло с моей стороны, но, может, вы могли бы когда-нибудь... н-навестить меня... там, где я в итоге буду…? Ес-сли... это окажется не очень далеко...
Альт вновь поднял взгляд и увидел скрестившего руки на груди, стоящего прямо в центре коридора Санта Аула. Солонианин выглядел очень, очень недовольно, плотно поджимал белые губы и выразительно задирал к потолку несуществующий нос. До него оставалось ещё около семи метров, и сам приближаться навстречу он не спешил. Шакс незаметно для надзирателя сбавил шаг.
— Знаете что? — вкрадчиво произнёс он, совсем тихо, чуть нагнувшись в сторону Ихиры. Так, чтобы дежурный точно не мог услышать. — Пусть сообщение достигнет адресата. Завтра. А пока — пусть переварит уже услышанное.
Тар-нау заметил, что нейриец что-то говорит, но и вправду не сумел уже расслышать.
Надзиратель заставил Шакса остановиться, когда процессия поравнялась с Мореем. Тот опустил руки, подойдя к Альту почти вплотную, вытянулся и навис над ним, умудрившись сделать это даже при том условии, что был выше беловолосого всего на пару-тройку сантиметров.
— Я скасал тебе обойтись бес фыходок! — прикрикнул солонианин, стиснув кулаки.
Альт сначала сжался, сгорбился испуганно, но потом вдруг выпрямился, вытянулся, и пронзил начальника тюремного отдела таким взглядом, что тот рефлекторно сделал шаг назад.
— Сказали. Но я вам ничего не обещал.
Морей весь натянулся, видно было, как на тонкой его солонианской шее выпятились под белой кожей тугие жилы. Он хотел что-то сказать, что-то ответить, поставить обнаглевшего арестанта на место, но впервые в жизни, за все годы работы начальником тюремного отдела, никак не мог собраться. Он смотрел в чёрно-янтарные, горящие, словно угольки, глаза Альтаира и чувствовал, что парализован физически и морально, но никак не мог отвести взгляда. Теперь давил уже не он. Теперь давили его.
Морей чувствовал себя униженным, оскорблённым, потопленным в ледяной воде, и с каждым мгновением продолжающегося взгляда в глаза пирата солонианин тонул всё глубже и глубже. Да чтобы заключённый, получивший свой приговор, смел ТАК на него смотреть?! Нет, были, конечно, и прежде те, кто смел. Но никогда ещё, совсем никогда Санта Аул не чувствовал себя настолько задавленным, безоговорочно побеждённым в подобном бессловном поединке.
Морей стоял и не мог отвести взгляда от цепких оранжевых глаз Альтаира, чувствуя, что его тело не хочет слушаться и мысли путаются, будто черви, плотно набитые в банку. Хотел отвернуться — и не мог.
С самой первой встречи с беловолосым пиратом Морей ожидал проблем. Он не знал, что тогда увидел такого в разбитом, растоптанном и слабом нейрийце, чтобы выделить его в категорию «особенных» подопечных своего отдела. Сама раса арестанта уже обещала много трудностей, сами его естественные способности, но почему-то это было последнее, что Морей рассматривал в качестве особой проблемы. А что было основой... этого солонианин не знал. Но его интуиция кричала, предупреждая о чём-то, чего начальник тюремного отдела не мог истолковать.
Альтаир и впрямь оказался не самым простым заключённым. Несмотря на то, что он выглядел послушным, тихим и раскаивающимся, он доставил удивительно много неприятностей — не изменив при этом образу осознавшего грехи преступника. Самых разных неприятностей. Начиная от буйных приступов психического расстройства до статей в газетах... Уволившаяся Сайрин; подсевшая на ненависть, как на наркотик, Роуз... Нападение на последнюю, отказ от разговоров о некоторых членах экипажа сбежавшего корабля на допросах. А теперь вот это. Этот балаган на заседании!
Было то, чего никто не знал. То, о чём теперь напоминала лишь горошинка наушника, всё ещё вставленная в слуховое отверстие солонианина. Не находясь на заседании, но стоя в коридоре неподалёку от зала, Морей прекрасно знал, что происходит внутри. Дежурному надзирателю можно было попасть на экспертизу — а начальнику тюремного отдела нет. Но, прознав, что на экспертизу попадёт фигурирующий в деле Шакса Элиот Ривз, Санта Аул в последний момент очень уж захотел послушать, что будет происходить за дверьми экспертизного зала. И потому удостоившийся чести тар-нау вёл своему начальнику звуковую трансляцию. Вообще-то, слышно в итоге было весьма мало, и Морей практически не уловил ничего из того, что обсуждали эксперты. Но он и не это хотел слышать. И всё, что его интересовало, он получил. Узнав, кого взяли на должность однодневного секретаря Орвуша, Морей так и чувствовал, что Альтаир выкинет что-то внезапное, но произошедшее превзошло все его ожидания.
Дежурный надзиратель сидел вплотную к Альту, и потому громкую речь нейрийца, пропитанную темами и эмоциями, до конца понятными лишь двум индивидам во всей вселенной, Морей слышал прекрасно. С одной стороны — Шакс опять взбрыкнул, опять повёл себя неподобающе, и должен быть наказан... с другой — а сделал ли он что-то плохое? И что вообще всё это значило?
Ни один из двоих — ни Альтаир, ни Элиот, — не говорил на допросах ничего, что могло бы пояснить те слова, которые произносил сегодня Шакс. Но было ясно одно: он... извиняется? Да. Да, определённо. И в наибольшей степени вовсе не за то, что держал Ривза в плену. А за какие-то... слова. За какую-то ложь.
В капитане Санта Морей Ауле сейчас боролись два существа: начальник тюремного отдела, жаждущий наказать напоследок наглого преступника за все его фокусы, и то существо, которое желало поговорить с Альтаиром о том, что творится у него в голове. Расспросить, узнать, задать вопросы. Не как тюремщик и заключённый, нет. Как индивид и индивид. Солонианин не знал, из-за чего, но почему-то вдруг начал понимать, зачем так старалась попасть к Шаксу Дженнифер, и как так вышло, что Сайрин не просто пообщалась с ним, но ещё и отважилась передать во внешний мир сообщение нейрийца. В Альтаире однозначно было что-то, что цепляло определённых индивидов, в хорошем или плохом смысле. И сегодня Санта Аул почувствовал это на себе.
«Вы ненавидите меня?»
Этот вопрос сидел в голове солонианина уже несколько часов. Отвеченный вопрос, на котором поставлена была точка тихим, полным облегчения «спасибо». Точка для Шакса, но не для того, кого он спросил...
«Вы ненавидите меня?»
Такой простой вопрос, состоящий всего из трёх слов, такой на первый взгляд ясный. Но почему Альтаир его задал? Зачем ему знать ответ, если в его судьбе это не играет больше никакой роли? Зачем ему мнение того, кого уже после следующих суток он больше никогда не увидит?
Морей не понимал. Он не понимал много из того, что уже знал о Шаксе до сегодняшнего утра, но данный вопрос поставил его в тупик ещё тогда, когда прозвучал в первый раз. Что происходит в голове у этого бледного психа? Что сокрыто за этими огненно-рыжими зрачками? Что он сказал Сайрин, и почему так нужен Роуз? Откуда у него столько наглости сначала на послание для Иоры, а теперь на это феерическое выступление? Зачем, когда всё решено? За что он всё ещё борется, если его судьба уже прописана?
Морей не понимал, но вдруг осознал, что очень, очень хочет понять. Хочет заглянуть в то, что скрывают за собой то беззащитные, то обжигающие глаза этого тощего нейрийца; хочет понять, что заставляет его решаться на чреватое безумие, когда в этом уже нет никакого смысла.
Он мог бы. Но теперь было уже слишком поздно. Завтра Шакса здесь уже не будет.
Солонианин вдруг ощутил больной укол злобы, досады и зависти. Зависти к Ихире Стау, которая столько времени только и делала, что копалась в голове этого грустного клоуна. Морей готов был поспорить, что уж она-то точно знает, о чём говорил на заседании Шакс, за что он всё ещё готов цепляться, неизбежно падая в пропасть. О чём он думает.
Кто он такой.
Это было глупо и бесполезно, бессмысленно, потому что решала не Ихира, а судьба и начальство, но следом за завистью Санта Аул на мгновение почувствовал приступ обидной ненависти в адрес тельсорки. Иногда его прежняя, злая и всененавидящая натура всё ещё проглядывалась сквозь слой спокойствия, взращенного пока ещё коротким курсом лекарств и посещений психолога.
Морей не знал об Альтаире ничего кроме той сухой информации, что за прошедшие двадцать суток скопилась на листах, подшитых в дело пирата. Единственным из того, что хоть немного говорило о внутреннем мире Шакса, были скупые на подробности отчёты Ихиры, по которым можно было составить клиническую картину, но — увы, — никак не портрет личности. И всё же за те несколько коротких встреч и россыпь оторванных от конкретности и реальности фраз, которыми они успели обменяться, Санта Аул сумел почувствовать, что что-то интересное есть в его очередном временном подопечном, в его истории, и историях, с ним связанных. Альтаир словно был узелком, стягивающим вместе пучок разнообразных ниток. Сам по себе обычный преступник, он привлекал в своё окружение странные ситуации и весьма непростые перипетии разносортных сюжетов. И Морею вдруг захотелось прочесть хотя бы одну из этих историй — но стало уже слишком поздно.
Расщеплённый на слабость и силу, то ли камень, обёрнутый в шёлк, то ли шёлк в каменном коконе, Шакс был связующей нитью в весьма обширной цепи событий. И никто толком пока не знал, насколько обширной: дело Шакса почти закрыто — но благодаря его поимке открыта куча новых. Тянешь за одну нитку, и разваливаться начинает вся ткань...
Раз — и что-то изменилось, и прошёл ступор. Санта Аул не сразу понял, что случилось. Потом осознал — Альтаир отвёл взгляд первым. Только это было, увы, не отступление, солонианин это знал. Это был акт милосердия. Пощады.
Солонианин это знал, а вот сам Альтаир даже не догадывался. За прошедшие за игрой в гляделки жалкие полминуты, показавшиеся начальнику тюремного отдела бесконечностью, нейриец не успел подумать совершенно ни о чём значительном. И их с Мореем «поединок» наскучил ему уже секунде на седьмой. Дальше ему было просто интересно, сколько солонианин будет ещё вот так вот окаменело стоять и пялиться в его зрачки. И факт того, что он отвёл глаза первым, не был ничем из того, что видел в этой ситуации Санта Аул. Альт просто увидел кое-что другое на заднем плане, за спиной главного тюремщика. И перевёл взгляд туда.
Санемика. Эту азулийку Альт не мог спутать ни с кем, даже когда видел её изящную фигурку сильно вне фокуса. Иора всё ещё находилась здесь, ждала в конце этого коридора, скромно сидя у стеночки. Зачем? Зачем, Санни...?
— Помнится, мы шли куда-то. — сухо напомнил Альт всё ещё зависающему Морею — и, вместе с ним, надзирателю за своей спиной.
Солонианин отмер и недобро нахмурился. Процессия продолжила движение. За метра четыре до местоположения Санемики Шакс снова замер. Дежурный легко толкнул его в спину, но нейриец не двинулся с места.
— Ортэ, — тихо и решительно обратился он к Морею. — Я знаю, вы недовольны. Моими «выходками». Но я хочу попросить вас позволить мне совершить последнюю наглость. Ничего опасного. Ничего вредного.
Санта Аул резко обернулся к нему, посмотрел на Альта, нахмурившись и сощурив чёрные глаза. Он уже догадывался, что попросит пират, потому что прекрасно знал, что Санемика всё ещё здесь — всю экспертизу они провели рядом, лишь на разных концах коридора. И знал, что этих двоих связывают далеко не отношения преступник-пострадавшая.
— Что на этот раз? — шипяще спросил солонианин, недовольно поджимая губы.
— Я хочу попрощаться. — тихо и спокойно отозвался беловолосый. — Вы сами знаете, с кем.
— Знаю, — с ядовитой усмешкой согласился Санта Аул.
Хищник и жертва. Только, в отличии от случая с Роуз, Иору и Шакса тянула друг к другу отнюдь не ненависть, а любовь. Любовь. О степени которой Морей судить мог весьма условно, ведь знал о ней лишь из-за происшествия с посланием и рассказа Сайрин, которая попросила присмотреть за странным арестантом. Но этого было достаточно, чтобы понимать кое-что важное.
— Ортэ, пожалуйста. — Альт посмотрел на тюремщика умоляющими глазами. — Не откажите приговорённому в последней просьбе.
— Этих последних просьб у тебя фыходит что-то слишком много. — фыркнул солонианин. Закрыл глаза, тяжело выдохнул и надавил пальцами на виски, помолчав секунд десять. И в конце концов изрёк: — Латно. Но если посмеешь что-нибудь фыкинуть, ляпнешь что-нибудь не то — очень, очень пожалеешь. Я фнимательно слушаю. У тебя дфе минуты.
— Две минуты? — удивился Альт. — Это так... щедро.
— Я сейчас передумаю. — с нажимом пригрозил Морей и пошёл вперёд.
Солонианин прошёл дальше Санемики примерно на метр и там остановился, замер, как солдат, лицом в противоположную сторону, но приготовившись подслушивать каждое слово. Дежурный остановился в метрах полутора до азулийки, внимательно смотря, приготовив парализатор. А Альт нерешительно замер напротив Иоры, в сантиметрах пятидесяти, смущённо сгорбившись. Перемялся с ноги на ногу.
— Минута и пятьдесят секунд. — с усмешкой поторопил Морей.
— Здравствуй, Санни... — наконец с грустной полуулыбкой тихо произнёс Альт, на секунду метнув на солонианина недовольный взгляд.
Санемика легко и тихо, как тень, поднялась на ноги, замерла перед Альтом, нерешительно подняла на него свои серые, сейчас отчего-то печальные глаза. Хотя почему «отчего-то»? Сейчас перед азулийкой стоял мужчина, к которому ее непреодолимо тянуло — к неподходимому, невозможному для нее кандидату. У него теплый взгляд, переменчивые речи и загадочное прошлое, он полон романтикой, и к нему можно прикасаться, объединяясь чувствами и разумом, почти как со своим сородичем.
Нет. Лучше.
Но он будет далеко надолго — возможно, даже навсегда. Если все пойдет гладко, через какое-то время врачи разрешат посещения — а ему ведь все-таки выписали билет в лечебницу, правда…? — но этого будет явно недостаточно. Недостаточно для чего…?
Морей не мог разобраться в чувствах Санемики и Альтаира. Не могли и они сами.
— Здравствуй, Альтик, — тоже тихо сказала Санемика, смотря в глаза Альтаира, не мигая, будто бы боясь упустить на этом время их короткого прощания. Две минуты — так мало, так ничтожно мало… но без пауз все-таки не получалось. — И… что теперь с тобою будет? Как ты… дальше?
Альт беззвучно чуть усмехнулся, покачнувшись на своих тощих ногах-тростинках. Ему всё ещё было немного скверно, вызванный нервами приступ халаштии не мог пройти бесследно, учитывая то, что после него стресса успело стать только больше. У Шакса кружилась голова и болело сердце.
И вместе с тем сейчас ему было хорошо. Хоть на жалкие две минуты. Снова оказаться рядом с Ней. Снова увидеть её, посмотреть в её глаза, обрамлённые кружевом тёмных ресниц — ох, он уже и забыл, какие они завораживающие, это ресницы...
И суметь ей что-то сказать. Хоть что-то. Вновь услышать её голос.
Четыре минуты — так мало, так много, и снова слишком мало.
Две — ещё меньше, и всё-таки в бесконечное количество раз лучше, чем ничего.
За прошедшие двадцать суток Альтаир научился двум вещам, которых ему всегда так не хватало: терпению и умению ценить время.
Брихти готовилась умереть каждый вечер. А он сейчас ощущал себя так, будто может рассыпаться в прах каждую минуту.
— Пациент, — тихо сказал Альт, слегка наклонив голову. Достаточно, чтобы насильно укороченные волосы легко насыпались ему на лицо. — Пациент, не заключённый. — он опять чуть усмехнулся, совсем не весело, но и вовсе не грустно. — Буду жить с себе подобными. А дальше...? Увидим. У меня теперь будет... много времени наблюдать.
Она так близко. Хочется прикоснуться, утопить отсутствующие пальцы в этих ярких, насыщенно-синих волосах, наверняка мягких-мягких, как суранский шёлк. Так близко. За эти двадцать с лишним суток — так невыносимо близко и так далеко. Будто за тончайшим, но непробиваемым стеклом. Постойте, или...?
Что если стена не такая уж и каменная?
Что если и стекла на самом деле нет?
Почему каждый раз нужно строить себе неизбежность?
И Альт плавно, косо оглянувшись на дежурного надзирателя, шагнул вперёд. Надзиратель дёрнулся к беловолосому, но неуверенно замер на месте, будто по мановению волшебной палочки, от брошенного Мореем жеста. Солонианин всё так же стоял к странным влюблённым затылком, но будто бы отчётливо видел всё то, что происходит у него за спиной.
А Альт шагнул вперёд, сократив до ничтожных нескольких сантиметров их с Санемикой дистанцию, а потом одним моментом и вовсе свёл её к нулю, мягко обняв Иору обоими руками, притянув к своей костлявой груди и прижавшись щекой к её волосам. И вправду, мягче суранского шёлка...
И руки тряслись от прострелившей всё существо боли. Захотелось кричать, захотелось рыдать, опять, снова, как совсем недавно. Но вместо этого нейриец только сильнее прижал к себе своё маленькое солнце.
— Прости, что всё так получилось, — только и сумел сипло прошептать Альт, краем глаза заметив находящегося в полном ужасе дежурного. — Где-то в другой вселенной всё могло бы быть иначе, но...
— …но у нас ее нет, — тихо, сипло прошептала в ответ Санемика. Она стояла напряженная, как струнка, замершая, опустив руки вниз, по швам, и едва ли была способна дышать.
Когда-то давно она первая поцеловала Альта. Сейчас он первый ее обнял. Тогда он был смущен и испортил своей болтовней всю романтику; как бы, будучи тоже смущенной, не накосячить сейчас самой…
«Дыши. Спокойно. Все нормально», — мягко уговаривала сама себя Иора. — «Не нервничай, и тогда все будет хорошо».
Вдох, выдох. Сердце бьется быстро-быстро, как у птички. Руки поднимаются, нерешительно ложатся Альтаиру на талию, складываются за его спиной в замок.
— Я буду тебе писать, Альт, — тихо пообещала Санемика, не поднимая к Шаксу лица, напротив, утыкаясь глубже в его совсем отощавшую за последнее время грудь, наслаждаясь его щекой на своей голове, бегущему по волосам дыханию. — Обязательно буду.
Волнение, нерешительность, желание, сомнение — много крайних чувств, и хороших, и плохих, но нет ни намека на среднее, такое важное — на уверенность. Не все слова Элиота проскочили мимо цели… но нельзя утверждать, что и до того в надеждах, помыслах Санемики было хоть немного определенности и постоянства. Просто то, что уже было, сегодня усилилось.
Когда романтическая сказка, так похожая на сюжеты любовных романов, перестала быть игрой, Санемика не знала. Но важно ли время, если уже есть результат…? И что теперь с этим результатом делать?
«Я не буду терять тебя из виду, Альт», — подумала Санемика, чуть отвернув голову от груди Альта, распахнув свои большие глаза и прижавшись к беловолосому крепче. — «Ни за что не буду. А там… там посмотрим».
— Ты будешь писать, — с грустной улыбкой, не видной Санемике, сказал Альт. — А я буду отвечать. Всё будет хорошо.
«Ты перестанешь думать обо мне со временем, забудешь. Письма не могут вечно поддерживать связь — я знаю, я пытался. Ниточки рвутся. Ты забудешь меня, найдёшь кого-нибудь получше. Не психически больного преступника с приговором на пожизненное если не заключение, то как минимум пристальное наблюдение. Нет. Кого-нибудь, с кем у тебя сможет получиться будущее. Он будет любить тебя. Тебя нельзя не любить. И у вас...»
— ...всё будет хорошо.
Тикали секунды, и с каждой из них Альту всё больше не хотелось отпускать Санемику. Не хотелось шевелиться. Хотелось провести вот так, в обнимку с нею, всю оставшуюся вечность. Греясь её теплом...
«Альтаир Шакс — чудовище. Я — чудовище. Убийца. Лжец. Я отвратителен. Это хорошо, что меня больше не будет рядом с тобой. Это хорошо... Я уже сломал жизнь Элиоту — а ведь правда любил его. Не хочу, чтобы как-то так случилось и с тобой. Нет. Это хорошо, что меня изолируют. От тебя; ото всех, кому я мог бы навредить. Это даже чрезвычайно гуманно, потому что обычно опасных зверей отстреливают, а не сажают в клетки. Это хорошо. Это правильно.»
Руки сжимаются ещё крепче, но трясутся только сильнее. Дрожь переходит на всё тело, врывается в ритм дыхания.
«Мы встретились по разные стороны баррикад. Надо было думать заранее. Глупо рассчитывать на то, что из этого выйдет что-то хорошее. Почему же теперь так обидно? Что же теперь так разъедает?»
Как и будто бы целую вечность назад, ответ был прост. На его поиски ушло меньше секунды.
«Бессилие. Я очень, очень хотел бы всё изменить. Но не могу...»
— Прости, Санни. — руки Альта нерешительно ослабили хватку, он чуть отстранился и задержался вблизи азулийки лишь на секунду, чтобы едва ощутимо, на краткое мгновение коснуться растрескавшимися губами её виска, после чего сделал быстрый, панический шаг назад, будто боялся, что мгновением позже уже не сможет его совершить. — Прости, что дал тебе надежду на то, что...
— Да поцелуйтесь фы уже, и дело с концами! — весьма недобро прикрикнул на парочку Морей, по-прежнему не оборачиваясь, заставив Альта, мягко говоря, опешить. На пару с дежурным и с Санемикой. Азулийка немедленно залилась синим румянцем и опустила голову вниз.
Вот здесь вот, в коридоре, под присмотром конвоира и по совету начальника тюремного отдела? Нет. Ну нееет! Первый поцелуй имел хорошее начало и плохой конец; нынешний, потенциальный второй, уже имел плохой фон. С другой стороны, а что, если это — последняя возможность, и другой такой уже не выдастся? В конце концов, так ли важно окружение, если рядом — любимый индивид?
Важно. Для Санемики — важно. Она была бы из тех, кто уклоняется от поцелуев на детских площадках, отказывается от секса в магазинных раздевалках и не живет с милым в шалаше, стоящим неподалеку от канализационного люка. Любовь — это романтика, она для любимого и только для него, причем обставленная не впопыхах. Тот поцелуй в пустыне сильно отличался от описанных условий, однако он, без сомнения, был романтичным, и родился совершенно спонтанно. Такое исключение не просто годно, оно замечательно. Однако сейчас не было ни романтики, ни спонтанности.
Нет спонтанности, зато есть повышенное внимание со стороны. Санемика и без того была стеснительной, а уж вот так…
— Мне… пора. Кажется, пора, — Санемика отступила на шаг назад, посинела еще больше, но все же набралась решимости вскинуть на Альта взгляд из-под ресниц — вовсе не заигрывающий, а просто прячущий глаза, такой, какой другие индивиды могли периодически получать от известного участникам сегодняшнего прощания Элиота, только чуть более длинный и куда менее непринужденный. Поймав лицо Альта, почувствовав, как от его встречного взгляда сердце забилось еще быстрее, Санемика резко развернулась, едва ли при этом не упав — но вовсе не из-за неудачного движения, а от того, что она сейчас в принципе плохо координировала свои действия из-за сильного волнения — и поспешила прочь, едва ли не бегом, сейчас уже заранее зная, что практически наверняка позже будет сожалеть об этом.
Но как случилось — так предначертано. Если так угодно судьбе, то потоки еще сведут ее и Альта вместе, как бы другие индивиды и обстоятельства не старались помешать им.
Надо только ждать и верить. И уж чего-чего, а ожидания обещает выдаться предостаточно.
Вот только легко от таких мыслей, призванных успокоить, сейчас азулийке совершенно не было.
Альтаир смотрел ей вслед долгим, ничего не выражающим взглядом. Только узкие, растрескавшиеся его губы, сжатые до побеления, слегка подрагивали от напряжения. И он чувствовал, как крепко сжимаются, втыкая прочные чёрные когти в отсутствующие ладони, тонкие и до странности длинные несуществующие пальцы.
Нетвёрдо покачнувшись на тощих ногах, на которых весьма узкие штаны всё равно висели мешком, не отводя взгляда от того конца коридора, в котором скрылась Санемика, Шакс наклонил голову, занавесив половину лица неровной шторкой полупрозрачных белых прядей, и, плотно стиснув зубы, тихо и шипяще произнёс, не оборачиваясь:
— Ортэ, я вас ненавижу.
— Знаю, — отстранённо отозвался Морей. — А я тебя — фсё ещё нет, несмотря на то, что ты успел фытрворить. Но фаше фремя ф любом случае закончилось. А так... её за такое прощание наферняка замучает софесть, и это уфеличит шанс того, что она, фозможно, придёт к тебе на сфидание, когда с тебя снимут купол информационной блокады.
— Вы идиот, капитан Санта Морей Аул. — резко обернувшись, прорычал Альт. И следом тихо добавил: — Она не должна приходить. Она должна жить чем-то более реальным, чем мечтой быть вместе с прикрытым розовой вуалью романтизации чудовищем.
— Фот как, значит? Тоже мне, зфесда самопожертфофания.
Морей усмехнулся и пошёл вперёд. Следом за ним пошёл и дежурный надзиратель, толкнув замершего на месте Альта в спину, заставляя нейрийца начать двигаться вперёд. Тот не сопротивлялся, побрёл понуро и мрачно, то и дело коротко оглядываясь назад, где-то глубоко в подсознании вопреки всем своим словам и мыслям страстно надеясь, что Санемика вернётся, догонит его... но этого не происходило. Она ушла. Убежала.
И это делало ужасно больно. Комком колючей проволоки свилась в горле едкая обида.
— Зря ты фот так хочешь отказаться от неё. Любофь есть чувстфо, за которое нужно бороться, Шакс. — после долгой паузы и нескольких коридорных поворотов обратился к нейрийцу главный тюремщик.
Альт отозвался не сразу.
— Даже если она точно будет несчастливой? Даже если будет причинять боль? — заключённый поднял на Морея недоверчивый взгляд.
— Да. Потому что настоящая любофь стоит даже того, чтобы...
— ...умереть за неё. Знаю, ортэ. Знаю. Только вот так пишут в сентиментальных романах, — Альт с усмешкой потупил взгляд — А на деле — всё совсем иначе. И любовь причиняет... одни лишь страдания. Мне, и тем кто любит меня, по крайней мере. Рано или поздно...
— И что? — Санта Аул усмехнулся. — Неужели между страданиями не было ничего хорошего?
Нейриец вновь думал довольно долго.
— И... что? Было. Но... потом всё равно больно.
— За фсё в этом мире приходится платить, — спокойно отозвался Морей. — Но разфе оно того не стоит? Подумай, что было бы, если фырезать из тфоей жизни фсех тех, кого ты любил, и кто любил тебя.
Альтаир нервно рассмеялся.
— Я думал об этом, капитан! Вы даже не представляете, как много...
— Есть фещи, просто думать о которых можно бесконечно. — солонианин неопределённо пожал плечами. — И фсё рафно ничего не понимать. Пока не фсглянешь под другим углом. Я скажу тебе только одно: любофь стоит того, чтобы бороться за неё до конца, особенно если она взаимна. Рано или поздно ты это поймёшь.
— Я понимаю только одно: сам я могу страдать сколько угодно, но не должен заставлять страдать других. Особенно тех, кого люблю. — не согласился Альт.
— Проблема ф том, что этим отрицанием ты фсё рафно застафишь её страдать. — тихо и безразлично заметил Морей, и эта пустая фраза стегнула Шакса кнутом по спине.
Нейриец больше не нашёлся, что ответить. Зато подумал о том, что на самом деле все эти убеждения о том, что лучше бы Санемике быть подальше, что это всё хорошо и правильно — не более, чем попытка утешить в первую очередь себя. Внушить себе ложное смирение, какую-то гордость и якобы чувство благородства. Это была невероятно обидная мысль.
А затем его разум скакнул на ещё одну больную тему сегодняшнего дня.


It doesn't matter what you've heard,
Impossible is not a word,
It's just a reason for someone not to try.©
 Анкета
Призрак Дата: Понедельник, 21-Ноя-2016, 00:00:46 | Сообщение # 551    

Клан Белого Лотоса
Синий Лед

Постов: 24348
Репутация: 968
Вес голоса: 9
395е сутки, Фельгейзе
Часть IV


— Тогда, по идее, вы не должны злиться на меня из-за моей последней «фыхотки». — Альт передразнил дефектное произношение Морея, заставив того недовольно нахмуриться. — Я ведь именно что и делал. Боролся за свою любовь.
— Странная у тебя любофь. — усмехнулся Санта Аул. — К тому, кто, согласно тфоим же показаниям, почти задушил тебя...
— За то, что я сделал, меня и задушить было мало. — грустно сообщил нейриец. — Потому это не так важно. Одно глушится другим. Ненависть — чувством вины.
— Но этот парень теперь софершенно яфно пришёл тебя помучить. Как после всего этого ты можешь фсё ещё…?
Альтаир грустно и простодушно улыбнулся.
— Не знаю, ортэ. Кажется, мою любовь можно убить только вместе со мной.
Морей хмыкнул, покачав головой. Посмотрел на беловолосого через узкое остроугольное плечо.
— Флюблённый, преданный романтик ф шкуре монстра. Ты странный преступник. Самый странный из тех, кого я фидел.
— Я сумасшедший, ортэ. — усмехнулся Альтаир, обняв себя руками с нелепо завязанными в узелки рукавами. — В этом причина.
— Нет. — сухо выдохнул Санта Аул, отвернувшись и глядя теперь куда-то себе под ноги. — Не ф этом.
Дежурный надзиратель брёл следом, всё ещё выглядя очень растерянным, непонимающе хлопал поочерёдно всеми тремя глазами, потирая верхней правой рукой предплечье нижней левой. Растерянно то и дело поглядывал на Альтаира.
— Если хочешь что-то спросить — сделай это. Фидишь, он не кусается. — хмыкнул Морей, вроде бы не оборачивавшийся, но всё равно каким-то неведомым образом заметивший резко повысившийся интерес своего подчинённого по отношению к конвоируемому.
Шакс обернулся к тар-нау, посмотрел на него, чуть приподняв одну бровь. Дежурный опешил, следом сконфуженно отвёл вертикальные зрачки чуть в сторону.
— Вы же сами запретили говорить с преступником без необходимости... — растерянно заметил он, обращаясь к Морею.
— Запретил. А теперь разрешаю. — пожал плечами солонианин. — Мы с тобой и так уже кучу прафил нарушили, Цекил, хуже не будет. Если никто не узнает. Никто-о-о же не узнает? — Морей обернулся, очень-очень пронзительно посмотрел на своего помощника. Цекил нервно потряс головой. — Фот и хорошо.
— Валяй, — хмыкнул Альт, окинув тар-нау ожидающим взглядом.
Дежурный сначала неуверенно помялся, а потом его вдруг прорвало:
— Ты трогал АЗУЛИЙКУ! — все три его жёлтых глаза сделались круглыми-круглыми. — Азулийку! Абсолютно без боязни! Просто взял и обнял! Да ещё и поцеловал! Прямо... в кожу! К-к... КАК?!
Альт сконфузился, потом хрипло рассмеялся.
— Внезапно обнаруженное свойство моей, да и, наверное, в принципе любой нейрийской нервной системы, — важно заметил он. — Мне не опасно трогать азулийцев.
Цекил хлопнул одновременно всеми глазами. Его явно удивило, что всё так просто, но при том не было ему известно. На этом интерес тар-нау явно не закончился, однако никаких вопросов он больше не озвучил.
— Раз уж мы все нарушаем правила касательно разговора, я тоже хочу кое-что спросить. — Альтаир внимательно посмотрел на узкую спину Санта Аула. — Как вы можете явно видеть, что происходит там, куда вы даже краем глаза не смотрите?..
— А ты поработай надзирателем лет двадцать. Тоже глаза на затылке отрастишь. — хмыкнул Санта Аул, пожав плечами.
Альт смерил его затылок очень-очень внимательным взглядом.
— Я не наблюдаю на вашем затылке никаких дополнительных органов чувств, — с совершенно серьёзной растерянностью констатировал он.
— Это была метафора, Шакс, — Морей хрипло и скрипуче рассмеялся, потерев ладонью этот самый затылок, будто проверяя, что там действительно ничего «дополнительного» нет. — Да уж. Для того, кого любят назыфать «преступником года», ты слишком наифный.
Нейриец совсем невесело улыбнулся, повесив голову и уставившись куда-то на проплывающий под ногами пол коридора.
— Необязательно быть умным и хитрым, чтобы совершить много ошибок. — тихо заметил он. — Совсем необязательно.
Серые коридоры неумолимо заканчивались. Очередной поворот, дверь — и вот уже отсек содержания, и вот следственный изолятор. Знакомая раздвижная дверь, толстая и прочная, с системой командной блокировки. Скрипучая металлическая створка в перегородке между вахтой надзирателя и мажкамерным коридором. Морей отстал, устремившись куда-то к надзирательскому столу, а Альтаир и его основной конвоир продолжили идти. Дальняя камера в левом углу. Полумрак, скрип решётчатой дверцы. И снова в клетке, по площади меньшей, чем шесть квадратных метров. И снова мир за её пределами ограничивается видным сквозь толстую железную сетку полумраком коридора.
Санта Аул опять появился в поле зрения в тот момент, когда Цекил уже запирал замок.
— Лейтенант, остафьте нас ненадолго. — сухо сказал Морей тар-нау.
Дежурный не стал ни противиться, ни спрашивать, зачем. Просто вышел, послушно кивнув. Морей проводил подчинённого взглядом и перевёл оный на Шакса. Вывел из-за спины ранее удерживаемые там руки. В одной из них оказался небольших размеров тёмный прямоугольник.
— Знакомая штука, а? — Санта Аул кивнул на принесённый предмет, при более внимательном рассмотрении оказавшийся книгой. Настоящей бумажной книгой.
— «Сказки народов Ахвешта»... — с непониманием прочёл на обложке Альт уже виденную надпись. Вскинул на солонианина вопросительный взгляд.
— Это твой прощальный подарок. — сообщил Морей.
— От...
— Быфшего лейтенанта Ка'Цхари, да. Она просила передать тебе это перед тем, как покинуть участок. — солонианин усмехнулся, повертел книгу в руках, скользнул пальцами по шершавому корешку. — Сказала, ты любишь сказки.
— Люблю... — растерянно кивнул Шакс.
— Я отдам её тебе зафтра. Когда за тобой приедут. А пока — до фстречи, Шакс.
Санта Аул развернулся и двинулся к двери. Его провожало гробовое молчание, и лишь когда рука солонианина коснулась дверной ручки, за его спиной раздалось сдавленно, хрипло и едва слышно:
— Спасибо.
— Я ничего не сделал. — с печальной усмешкой отмахнулся Морей и скрылся за дверью.

В то же время, через примерно пятнадцать минут после того, как все участники экспертизы покинули зал своего долгого заседания, из коридора за дверью оного послышалась какая-то возня, плеск воды и скрип, типичный для колёсиков местных тележек. Как раз одну из таких, нагруженную моющими средствами, ведром воды и шваброй, сейчас втолкала маленькая танимийка, только вот совершенно белая с ног до головы. Она с ворчанием отцепила от тележки швабру, составила ведро на пол, окинула взглядом зал... и вдруг наконец-то приметила одного оставшегося индивида, неподвижно сидящего, положившего голову на стол.
— Эй, мужик, заседание кончилось. — ворчливым голосом окликнула она запоздалого. — Пора выходить.
Но черноволосый человек никак не отреагировал, не изменил своей позы. Элька подождала для верности ещё с две минуты, начав вяло возюкать по полу шваброй. Заседатель стола с надписью на не выключенной табличке «Элиот Ривз Эчанове» так и не двинулся с места. Уборщица недовольно фыркнула, подошла к нему решительным шагом, бормоча что-то себе под нос и, положив руку ему на плечо, слегка тряхнула. Мужчина безразлично перехватил её руку за запястье и отвёл от себя.
— Слушай, вали отсюда! — рыкнула Элька, выдёргивая свою кисть из пальцев Элиота.
— Я тут никому не мешаю. — вяло отозвался запоздалый заседатель.
Уборщица вся вытянулась по струнке, злобно поджав губы, и белоснежное лицо её вдруг от гнева покрылось нетипично-синим для таними румянцем.
— Мне мешаешь! А ну вставай и выметайся отсюда, засранец! — взвизгнула она, вся злобно надувшись.
Но мужчина опять проигнорировал её приказ, разве что чуть раздражённо негромко предложил ей самой выместись. Элька в чрезвычайно красноречивой форме высказала, что, мол, сударь проявляет невиданную наглость и мешает честной девушке зарабатывать себе на хлеб, и вообще все приличные дамы и господа давно отправились выполнять свои общественно полезные дела. Но трехэтажный мат на сударя тоже не возымел никакого влияния.
И Элька подумала, что странный он, и что нормальные люди обычно так себя не ведут: не лежат, побледнев, на столах, какие-то словно полусонные и невероятно угрюмые. Выговорившись, она всё-таки принялась за уборку, отстала от Элиота — только табличку его выключила.
Ривз. Хм. Знакомая какая-то фамилия. Откуда слышала?..
Ривз действительно ничем не мешал, кроме того, что сосредоточиться на работе почему-то не получалось. Разве что его стул нельзя было отодвинуть, чтоб под ним пол помыть. Но это всего-то участок меньше, чем полметра в квадрате. Элька убиралась долго и чинно, часто делая перерывы, ходя в долгие пешие прогулки за чистой водой, а когда всё, что было обычно положено мыть, закончилось, начала страдать бесполезностями и натирать тряпочкой несуществующие пятна на стенах.
И всё это время наблюдала за Ривзом, который никуда не уходил и никак не менял своего состояния. Ей было интересно, когда же ему надоест, и не сидит ли он теперь тут ей назло, но... ему было на неё абсолютно наплевать, и никаких признаков скуки он не проявлял. Когда у Эльки закончились даже воображаемые пятна, Элиот так и не двинулся с места. А это, постойте-ка, уже второй час спустя.
Элька больше не могла ждать. Но ждать ей и не хотелось. Вместо злости к истечению ещё первого часа она начала серьёзно беспокоиться за этого странного незнакомца. Она не была знакома с ним раньше, хотя знала всех на участке как минимум мельком. «Секретарь следственного отдела», как некогда гласила не горящая сейчас табличка... Новенький, тот, которого вместо андроида Орвуша поставили. Ривз... точно, чёрт! Тот тип из компании неудачливых приключенцев! Эта неуклюжая Роуз тоже из них. Парень, которого проэкспертированный сегодня Шакс полтора года держал в рабстве, если следовать наиболее распространённой версии, которую дней этак десять с лишним назад с таким удовольствием обсасывали все газеты.
Что ж, тогда кое-что становится ясным. Причина этого состояния, так и кричащего «я не в порядке», приобретает хотя бы намёточное объяснение.
Элька вздохнула, приглушила свет в зале, швырнула тряпку и резиновые перчатки на свою тележку, подошла к столу Элиота и, тихо отодвинув стул, села рядом с мужчиной. Наклонилась вперёд, рассыпав длинные, снежно-белые волосы по столешнице, заглянула в измученное лицо Ривза. Вытянула тонкую ручку и, аккуратно коснувшись ею плеча мужчины, чуть погладила его самыми кончиками пальцев.
— Вам плохо? — тихо спросила она.
Глупый вопрос, потому что ответ очевиден. Но Элька никак не смогла придумать что-то более вразумительное.
— М-может я могу чем-нибудь помочь?
Вряд ли. И всё же...
Элиот не сразу отреагировал, не сразу перевел свой взгляд на танимийку, а именно на ее снежно-белые волосы, обрамляющие лицо. Красивые волосы… у Альта когда-то тоже были похожие.
«Патлы твои нестриженные — даже цветом одним напоминают жалких и немытых бомжей!»
Что же, патлы состригли.
— Батарейки сели, — мрачно пошутил Элиот голосом, мало подходящим для шуток, тихим и потерянным. — Не знаю. Не хочу ничего. Не хочу никуда двигаться. Не хочу, чтобы трогали.
Может, и хотел бы — теплую уютную нору, где можно свернуться калачиком, устало смежить веки и ни о чем не думать. Чтобы кто-нибудь теплый тоже лег рядом, обнимая, и погладил по спинке, и сказал, что все обязательно будет хорошо. Только где она, такая нора…? К сожалению, квартира Дженни на нее не очень похожа, как и Дженни не похожа на того, кто просто так обнимет и утешит.
Если некуда идти, то лучше никуда и не идти.
— Рабочий день кончается. — как-то чуть растерянно сообщила Элька, не зная, что ответить. Тоже согнулась, тоже легла щекой на стол в каком-то неожиданно напавшем порыве меланхоличного успокоения. Но так и не убрала лёгкую белую руку с плеча Элиота, хотя и подумала о том, что «не хочу, чтобы трогали» может иметь вполне буквальное значение и относиться к ней. Немного помолчала, потом продолжила говорить так, как шло на язык: — Я вас тут раньше не видела. Давайте познакомимся? Я — Элькбирнабр-... а, плевать. Элька. Все нормальные индивиды зовут меня так. Или Тэя. Но так почти никто. А вас как?
Табличка и газеты уже познакомили танимийку с этим человеком заочно. Но всё-таки лучше, всё-таки правильнее, когда индивид представляется сам.
— Можешь сказать мне полное имя, — неожиданно усмехнулся Элиот. Вяло, едва живо, но все-таки усмехнулся. — Если хочешь, буду называть тебя так. Я выговорю. Элиот — и кто на какие горазд сокращения. Не «выкай» мне, пожалуйста. Я все-таки не старый.
Беловолосая немного помолчала, задумчиво прижав к голове ушки.
— Элькбирнабрейауротэя. — чуть пожав плечами, ответила она. — Но называть меня так не стоит. Слишком... долго и глупо. Зато сокращать можешь, как вздумается, — она слегка улыбнулась, моргнув розовато-сиреневыми глазами, взмахнув длинными-длинными белыми ресницами, — Элиот.
— Ладно, — покладисто согласился Элиот, потом добавил: — невероятное имя для таними.
Киборг резко перевел свой взгляд на уголки глаз Эльки, «схватил», «зацепил» их фокусом, потом так же резко отскочил обратно, в более безопасную область.
Темно-синие. Не красные. Ну, все понятно. Ничего себе повезло — познакомиться за свою жизнь сразу с двумя эрлайцами.
— Мало кто догадывается, да…? — негромко спросил Элиот. — А почему таними? Есть же намного более простые образы. Не любишь быть незаметной?
Элька на мгновение расширила глаза, потом сощурилась и усмехнулась одной стороной губ.
«Внимательный, хах.»
— Не знаю, — она чуть повела плечом. — Никогда не задумывалась, почему. Простой образ — он, знаешь ли, не обязательно хороший. А этот придумала лет наверное... пять назад. Не то чтобы я думала, зачем мне так выглядеть. Просто захотелось. Но я долго работала над этой внешностью! Доводила до... скажем так, моего представления совершенства. Старания не пропали зря — всё ещё нравится. Хотя иногда я всё-таки правлю незаметно всякие мелочи. Но это так незначительно. Всё равно что разный макияж. Основа-то прежняя.
Немного подумав, она всё-таки наконец убрала руку с плеча Элиота, подложила узкую ладошку под свою щёку.
— Я бы тоже так не отказался, — Элиот поймал себя на довольно неожиданной мысли и немедленно ее высказал. Впрочем, дальше того, что он бы себе каждый день творил новый образ, киборг не ушел — его фантазия спала глубоко и крепко.
«Каждый день — новый образ? Ну да. А цвет глаз уже который год один и тот же. Не пора ли внести разнообразие? Фиолетовый цвет тоже не плох. Звездочки, хах», — и снова дальше упоминания звездочек мысли не пошли. Слишком устали.
В голове царствовала пустота.
— Я сейчас никакой собеседник, Эль, — Элиот опустил веки, сомкнув ряды черных ресниц. — Извини.
— Ничего. Такое со всеми бывает. — тихо и по-доброму отозвалась эрлайка, внимательно рассматривая лицо киборга.
Совсем не похож на того, кто, считай, только что выбрался из довольно долгого рабства. И вместе с тем, почему-то слишком грустный и измученный для того, кто только что наблюдал, как его пленителю прописывают бессрочное заключение в психиатрической лечебнице. Не устроило решение...? Что-то иное? Как он вообще попал на эту экспертизу? Ещё и в роли секретаря. На место андроида!
Этот парень — знаменитость, миллионер, если Элька правильно помнила более-менее отфильтрованную от выдумок часть статей в новостях. Ну не устроился же он подработать вдруг секретарём в полиции, право слово. Да и ещё... не работал он здесь раньше. До этого дня — не работал. Элька всех сотрудников знала — и могла утверждать.
Не мог он вздумать поработать секретарём случайно. Да ещё и здесь, на Фельгейзе, а не на своём родном... кажется, Марсе. Не мог в первый же день работы быть случайно назначенным именно на экспертизу своего похитителя. Нет. Он тут явно был... по своей воле. Тогда что же с ним сейчас не так?..
Это был интересный вопрос, но Элька, знающая так мало об Элиоте и вообще ситуации нынешнего громкого дела, фактически, почерпнувшая все известия из газет, противоречащих порою друг другу, и из сплетен сотрудников следственного и тюремного отделов, могла что-то предполагать весьма условно. Но боялась спросить прямо. Боялась и не хотела. Ей почему-то казалось, что сейчас этого лучше ни в коем случае не делать — будто это могло надавить на какую-то рану. А Элиот и так выглядит совсем раздавленным.
Нет, нет, так нельзя.
Элька никогда не была слишком уж добродушным существом. Но и бессердечной стервозной сволочью, вопреки первому впечатлению, создающемуся поначалу у многих новых знакомых, тоже не являлась. И потому сейчас ей отчего-то совсем не хотелось бросать этого странного, грустного человека в одиночестве. А сам он никуда не идёт. Не идёт и не хочет идти. А если не хочет... значит, толком и некуда. Нет места, в которое бы хотелось попасть, когда плохо; которое могло бы утешить, как-то помочь, согреть и защитить. И это... это ещё печальнее.
Мысли текли вяло и неохотно, а цифры на часах в коридоре сменялись несоизмеримо быстрее.
— Хэй, Элиот... — перед этой и предыдущей фразой беловолосой прошло сильно больше получаса, но насколько — она судить не могла. — Скоро нас отсюда насильно выгонят, если сами не уйдём. Мы — явно не те, кому разрешается работать до глубокой ночи. И зал пора закрывать.
Её голос звучал будто сонно, хотя и намёка на сонливость Элька не испытывала. Вопреки словам, она даже не пошевелилась, всё так же лежала щекой на столе. Только ушами чуть повела, уловив где-то в коридоре чьи-то тихие шаги.
— Знаешь, — после большой паузы это слово Элька произнесла совсем тихо, тепло и вкрадчиво. И дальнейшие тоже. — Загородный Фельгейзе очень красивый, особенно на закате и когда стемнеет. Может... прогуляемся? Самое то для того, чтобы проветрить дурные мысли и выплеснуть лишнюю меланхолию. Не заменит тёплый дом и родные объятия, но... если такого нет под рукой — вполне подойдёт. Я... знаю, о чём говорю. Понятия не имею, почему именно ты такой... «разряженный», но, мне кажется, тебе не помешало бы немного развеяться.
— Просто пойти и прогуляться? — переспросил Элиот, открыв глаза и устремив их на плоский носик танимийки-эрлайки. — Зовешь вечером, за город, погулять с тобой какого-то незнакомого киборга? Как это… ну, даже не знаю. Мило.
Всерьез это предложение Элиот пока не рассматривал — не было ни моральных, ни физических сил на такие масштабные передвижения. Так и остался лежать щекой на столе, никак не двигаясь.
Элька тихо, почти беззвучно рассмеялась.
— А чего такого? Ты как минимум не похож на сумасшедшего маньяка-убийцу, а кроме этого у меня нет критериев, запрещающих приглашать на вечерние прогулки непонятных незнакомых индивидов. К тому же, — беловолосая прикрыла глаза, но навострила ушки, — Спонтанные идеи нередко приводили меня к весьма интересным событиям.
Она опять немного помолчала, потом чуть-чуть приоткрыла один глаз и внимательно посмотрела на Элиота из-под кружева длинных ресничек.
— Ну, или мы можем просто сходить и выпить что-нибудь в баре за углом улицы. Но это так... бана-а-ально.
— Интересно, а кто на маньяка похож, — уголки губ Элиота дернулись в попытке улыбнуться. — Говорят, многие из них обладают более чем благовидной внешностью. А уж просто злодеи и вовсе могут выглядеть как угодно — уж я-то знаю. Повидал. А погулять, выпить… не знаю.
Элиот опустил нос ближе к столешнице, слегка повернув голову, добиваясь того, чтобы волосы соскользнули вниз, ему на лицо. Получилось.
— По-моему, я сейчас вообще ни на что не годен. Шеф завалил меня сообщениями, а я никак не могу даже собраться с тем, чтобы прочитать их и отправить отчет. Заждался небось уже. Надо. Но… не могу. Не помню, когда меня в последний раз так размазывало.
Элиот коротко вздохнул, полежал еще секунд десять-пятнадцать, собираясь с силами, потом все-таки выпрямил спину, принимая сидячее положение.
— Не знаю…, — Эл осознавал, что сейчас со стороны выглядит как ломающаяся девственница, но не мог остановиться от заявлений в своей неуверенности, потому что правда был во всем на свете не уверен. Киборг откинул назад голову, мотнул ей вправо-влево, сбрасывая с лица волосы. — Давай попробуем выглянуть, что там, на улице. И тогда разберемся.
— Давай, — с тихим воодушевлением в голосе согласилась беловолосая. — Давай, встаем, встаем.
Несмотря на ставший умеренно-бодрым голос и явно оживившуюся мимику, встать Элька смогла все-таки не сразу. Очень уж уютно, привычно стало ей за все это время вот так вот лежать щекой на столе, и сесть ровно, а уж тем более подняться со стула стоило эрлайке некоторых усилий.
Поднялся и Элиот. Потянувшись, размяв закостеневшую спину и выпрямившись, Элька заметила, что едва достает до плеча своему внезапному товарищу по вечеру. И почувствовала определенную приязнь. Ей нравилось выглядеть маленькой и хрупкой — и уж особенно на контрасте с кем-то вроде Ривза.
Покидая зал злополучной экспертизы, Элька напрочь забыла про то, что ей стоило бы вернуть свое уборочное оборудование в положенные для этого места, и что из-за повышенного внимания к Элиоту она недоубрала еще как минимум два помещения. Вспомнила она об этом только перед дверьми участка, усмехнулась, наплевала и через секунду уже снова выкинула из головы все эти мелочи.
Улица встречала легкой тенью, еще даже не начавшей превращаться в настоящие сумерки, игрой клонящегося к горизонту солнца на стеклянных гранях небоскребов и необычайно чистым, ясным воздухом, пахнущим озоном после пробежавшейся недавно грозы. Дождя не было, хотя на асфальте и стенах зданий отчетливо виделись еще следы его недавнего визита. Было влажно и по-приятному тепло, хотя узкую улицу то и дело лизал немного прохладный ветерок, мягко перебирающий волосы.
Элька выскочила из дверей прямо в большую искристую лужу и, замерев, полной грудью вдохнула легкий, прозрачный воздух. Она любила влажность, любила сезон дождей. Любила Фельгейзе. Элиот же не бегал, не прыгал и не резвился — вышел из участка своей не самой красивой походкой, определяемой системой тогда, когда сам Эл не имел никакого желания, внимания или настроения двигаться как-то иначе. Лужу он обошел по краю, замер и остановился, нерешительно глянув через плечо, как там в воде поживается его новой знакомой. Выглядела Элька очень довольной — хотя в данный момент разбитый Эл совершенно не понимал, как так можно радоваться, стоя по щиколотку в холодной воде. И ветер иногда еще такой неприятный налетал… Эл подумал, что если так и будет продолжаться, то ближе к ночи он без куртки непременно начнет мерзнуть. И так уже было не тепло, когда прилетал ветер. Кроме прохлады, ветер приносил еще одну неприятность — набрасывал волосы на лицо. Сейчас Элу не нравилась любая мелочь, которая могла принести хоть какой-то дискомфорт, и лезущие на глаза волосы попали в черный список. Киборг очень хотел бы их подобрать, но было нечем. Просто за ушами короткие передние прядки задерживаться категорически не желали.
— Веди куда угодно, — бросил Эл, временно избравший в качестве борьбы с ветром тактику придерживания волос у висков руками. По крайней мере когда стоишь, это выглядит не очень по-идиотски. — На этот вечер я твой.
Элька внимательно наблюдала за каждым действием понурого киборга. Она слегка усмехнулась, в один прыжок выскочила из лужи, разбрызгав по асфальту своими теперь напрочь мокрыми босоножками воду вокруг места приземления, и решительным шагом подошла вплотную к Элиоту.
— Ну-ка, — прикусив бледно-розовую губу, она вытащила из своей челки заколку-невидимку и, привстав на носочки и вытянувшись, насколько могла, ловко прицепила достающие киборга прядочки с левой стороны. Заколка имелась только одна, но это ведь уже лучше, чем совсем ничего, так?
Вновь пронесшийся порыв ветерка разметал волосы по лицу теперь уже и самой Эльки, но ее это ничуть не беспокоило.
Сквозь паутинку нанесенных на лицо прядочек она посмотрела на Эла большими глазами цвета молочной лаванды и с какой-то непонятной хитринкой сощурилась.
— Ты не пожалеешь, — весьма смело заявила она, поднимая руку с терминалом и отправляя запрос на такси. А пока оно летит — можно и кое-что еще прихватить. — Пойдем-ка, пойдем-пойдем-пойдем.
Она обвила запястье Элиота тонкими и длинными пальцами и мягко потянула его за собой, вперед по улице.
На ближайшем перекрестке, на ранее упомянутом углу, действительно находился маленький бар, просвечивающий на улицу большими прозрачными стеклами окон. В метрах десяти от дверей Элька отпустила Ривза, заскочила внутрь бара, и так же стремительно, как попала туда, оказалась снова снаружи, только уже с пакетиком в цветочек, в котором что-то характерно звякнуло. Знакомства особенно полезны, когда спасают от очередей.
— Выпивать в баре — банально, но это вовсе не значит, что нельзя выпивать совсем. — подняв указательный палец к рыжеющему облачному небу, заявила беловолосая.
Флаер такси прилетел минуты через две, сверкая глянцевыми синими боками.
— З-з-забирайся, — пригласила Элька, сама вскарабкалась в зависший над землей транспорт и принялась забивать что-то в автопилот.
Как послушный ребенок, Элиот везде следовал за своей сегодняшней спутницей. Хотя «спутница» — плохое слово, в социальном смысле оно предполагает равенство, а сейчас Эл находился в полном подчинении у Эльки. Во многих смыслах киборгом можно было бы даже сейчас неплохо попользоваться — у вставшего и начавшего двигаться Эла не было сил уже не на то, чтобы что-нибудь делать, а на то, чтобы что-нибудь придумывать самому или проявлять хоть какую инициативу.
Действительно, сегодня он сполна заменял место андроида.
Из салонных динамиков флаера что-то шипело — очевидно, музыка. Эл отвернулся к окну, не спросив у Эльки, куда они летят, и в дальнейшем совершенно не следил за дорогой, просто смотрел наружу, на пробегающие на уровне глаз шпили небоскребов. Где-то ближе к центру должен быть тот, что принадлежит гостинице, в которой киборг устаивался на свою первую ночь здесь. Тогда тоже все было отнюдь не гладко, но Эл еще был способен справиться с этим сам — выгнал себя на улицу, нашел развлечения, занял себя до самого утра.
«Нет, не сам», — поправил себя он. — «Идею мне подал Ник, а дальше старались Сат, Имила и Злоэ. Но я тогда… все-таки тоже что-то делал. И получилось довольно весело. Может, и сейчас попробовать что-нибудь новое? При помощи Эльки?»
Черноволосый повернул голову к танимийке-эрлайке, пробежался по ней взглядом из-под полуопущенных ресниц. Хотел что-нибудь сказать, но так ничего и не придумал, снова отвернулся к окну.
Мысль о проявлении участия была слишком вялой, маленькой для того, чтобы перерасти во что-то большее. Но хорошо, пожалуй, что она в принципе появилась.
Через какое-то время проплывающие под флаером улицы стали мельчать, здания больше не царапали своими верхушками низкое, облачное небо, а вскоре и вовсе геометрические формы города сменились хаотичным узором тёмной, сочной синеватой зелени дождевого леса. Светило сползало с купола неба, словно тающий кусок масла, и густые, тяжелые облака всё заметнее коптились по краям. И уже совсем разгорелись, вспыхнули золотисто-розовым огнём, когда флаер мягко спустился на довольно большую, заросшую кое-где мхом и травой, абсолютно пустую парковочную платформу где-то на середине огромного холма, возвышающегося над большей частью остального леса.
— Наша остановка, — сообщила Элька, открывая дверь и выскакивая из флаера.
Ветра здесь уже совсем не было, и стояла абсолютная, оглушающая тишина, которую разрушали порою только отдалённые крики каких-то представителей местной фауны. И заунывные трели всем в советской зоне известных зверьков, обжившихся в колоссальных объёмах почти на всех планетах, имеющих тёплый тропический климат.
Плотным кольцом площадку окружали высокие, густолистные деревья, и косые лучи почти скатившегося за горизонт Фальтиса не доставали уже до этого места нормально, лишь чертили узкие рыжие полоски на бетонной платформе, пробиваясь сквозь щели между стволов деревьев.
— Не пугайся, это не то, ради чего мы сюда летели. Идём, нам туда. — позвала Элька Ривза, указывая рукой на широкую каменную лестницу, уходящую куда-то вверх от платформы, огороженную с обоих сторон заборами деревьев, аркой смыкающих свои кроны над ступенями. — Наверх.
Лестница делала несколько поворотов, петляла, чтобы быть более пологой, и потому до последнего момента нельзя было разглядеть, куда она ведёт. Лишь просветы между деревьями давали какие-то подсказки. С одной стороны, если постараться, можно было разглядеть хрустальные башни небоскрёбов Третьего города. С другой — тёмный океан леса. Неторопливый, размеренный путь по ступенькам длительностью в несколько минут — и вот, под ногами ещё одна площадка, куда меньшая по размеру. Уже не парковочная. Смотровая.
Огороженная бортиком на коренастых, толстеньких резных колоннах, кое-где изрисованных маркерами и баллончиками вездесущих вандалов, она открывала сквозь широкую проредь в деревьях вид на раскинувшийся в отдалении Третий город. Ласкаемый лучами заходящего Фальтиса, ставшего красным, поджигающего лохматые дождевые облака, мегаполис сверкал, будто расставленный на подносе посредь зелёной бархатной скатерти сервиз высоких, отполированных металлических и стеклянных бокалов.
Элька подошла к бортику, присела на него полубоком, посмотрела, щурясь, на сверкающий, будто ворох стразов, город.
— Там, на самом верху холма, — беловолосая указала на хвостик продолжающейся лестницы. — Есть большой сад, когда-то ухоженный и вылизанный, а теперь разросшийся и одичавший, но всё равно красивый. Посреди него стоит здание. Это отель. Был, точнее, лет пятнадцать назад. Моя мама работала там, когда я была маленькой. Я даже, помнится, была там пару раз... А потом он обанкротился и закрылся. Не уверена, почему. То ли у хозяев были тёрки с законом, то ли он просто не окупился. Последнее куда более вероятно. Отсюда шикарный вид, и мне интересно, почему тогда почти весь отель запрятан под землёй, внутри этого холма. Снаружи всего лишь небольшое семиэтажное здание. Мне кажется, он был бы куда популярнее в свои времена, если бы у постояльцев были окна на... это. И вообще окна. Это не очень-то комфортно, пожалуй — проживать в беспросветных четырёх стенах. Больше похоже на тюрьму или нору. На мой взгляд, по крайней мере... Мавхарнам, наверное, нормально. — эрлайка бесхитростно пожала плечами. — Когда отель закрылся, всю подземную часть забаррикадировали, а наружную огородили забором. Но года прошли, забор разрушился, и никому и дела нет, кто тут ходит. А ходят тут только дураки вроде меня. Даже бомжей тут не бывает — слишком далеко от города, и делать тут нечего.
Элька поставила пакетик из бара на платформу, застланную кое-где опавшими листьями, упёрлась руками в бортик, залезла на него с ногами, встала лицом к светилу и развела в сторону руки, закрыла глаза. Лучи засыпающего Фальтиса золотили её белоснежную кожу, расступались по контуру её тонкой фигурки ярким световым ореолом, делая маленькую и лёгкую танимийку-эрлайку похожей то ли на доброго призрака, то ли хрупкого ангела. Те, кто знал об истинном происхождении Эльки, часто говорили, что её романтичные, светлые и нежные образы совсем не сочетаются с её вспыльчивым, колким характером. И всё-таки... всё-таки это не всегда было верно.
Здесь, под этой платформой, почти отвесный участок холма. Если сделать всего шаг вперёд — рухнешь в пропасть. Беловолосая любила вот так вот балансировать на грани твёрдой, многолетней безопасности и природной убийственности. И иногда она ловила себя на страшной мысли, что хочет сделать этот злосчастный шаг.
Нет, не для того, чтобы умереть. Чтобы научиться летать.
Жаль только, что она не ангел, и гравитацию ей не одолеть...
— Когда мне кажется, что мой мир рушится, я прихожу сюда. — тихо сказала Элька, продолжая стоять на самом краю. Пронёсшийся ветер разметал её волосы, в последнем предночном свете сделав их похожими на светящийся нимб. — Гуляю в саду и смотрю на город. А когда приходит время отправляться домой, чувствую, что боль осталась здесь.



Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья.
Левая стена - Синий Лед, правая стена - Алый Огонь...
(с)


Лирика: Волчица Катерина впервые робко переступила порог Логова 7 марта 2007 года
 Анкета
Эрин Дата: Понедельник, 21-Ноя-2016, 00:01:20 | Сообщение # 552    

Клан Созвездия Волка
Ранг: Зрелый волк

Постов: 2278
Репутация: 274
Вес голоса: 5
396е сутки, Фельгейзе
Часть V


— Мне бы не повредило. Можно я тоже? — и, не дожидаясь ответа, Элиот запрыгнул на бортик в нескольких метрах от Эльки, тоже развел руки в стороны, повернулся к танимийке-эрлайке спиной и пошел медленным, прогулочным шагом по заборчику от нее, слегка балансируя. — Знаешь, я сейчас точно так же хожу по грани в своей обычной жизни. Только, в отличие от этой грани, почти что иллюзорной, моя личная куда более реальна. Элька!
Окрикнув свою новую знакомую, поймав ее внимание, Эл криво усмехнулся на одну сторону, замер на секунду, а потом исполнил с места полусальто назад, вот здесь, на самом краю пропасти, приняв упор теперь на руки. Элиот держал стойку ровно, будто мраморная статуя, не покачиваясь, только вездесущие воздушные потоки играли с его черными волосами, ассиметричным ореолом падающим вниз — часть прядей с левой стороны все еще удерживала заколка Эльки.
— Что угодно поставлю на то, что раньше я уже вытворял что-то подобное. До боли знакомые ощущения, — Эл переставил правую руку вперед, потом левую, слегка приблизившись ко своей случайной спутнице на вечер. — Со стороны страшно, наверное, выглядит, а зря. Я просто физически не могу туда свалиться — даже в том случае, если я сам этого захочу и «оступлюсь» намеренно. Знаешь, однажды кибернетики задумались о том, как решить такую проблему, что у их подопечных крайне высокий процент самоубийств. Они не придумали ничего лучше, чем просто лишить нас подобного выхода программными средствами. То, что откровенно выглядит как самоубийство, система мне сделать не позволит, — киборг отнял одну руку от бортика, поднял ее вертикально вверх, слегка отстранив от тела для баланса, и одновременно с этим чуть-чуть наклонил ноги в противоположную сторону — в ту, где была пропасть. — Это правильно, наверное, отрезать глупые и спонтанные попытки закончить жизнь, которые, если их удалось бы пережить, больше никогда не дошли бы до исполнения. Для абсолютно уверившихся в том, что иного выхода точно нет — добро пожаловать на эвтаназию, там двери всегда открыты. Когда-то я говорил одному индивиду, что жизнь всегда лучше смерти, и что не может произойти ничего такого, от чего стоило бы уходить за черту преждевременно. Именно поэтому сейчас мне немного страшно — страшно, несмотря на то, что я совершенно точно уверен, что не упаду.
Эл закрыл глаза и взял в своем монологе паузу на несколько секунд, чтобы поймать ощущения момента. Со стороны левой руки — пропасть, со стороны правой — спасительный оплот. Поза твердая, уверенная, ни один мускул не дрожит, даже дыхание безупречно ровное и будто бы выверенное по некой идеальной шкале. Ветер треплет волосы, гладит лицо и непокрытые тканью рубашки участки рук. Платочек соскользнул по шее вниз к подбородку и, кажется, развязался — ветер несильно дергает его за один конец.
Эл говорил голосом более звонким, чем обычно, в котором звучали отчаянно-веселые интонации. Отчасти это соответствовало внутреннему состоянию черноволосого.
— Когда-то я любил жизнь больше всего на свете, я горел этим и согревал других. Сейчас, когда я представляю то, что было бы, если бы я все-таки мог отсюда упасть, то ни одна часть меня не бунтует, не противится подобному исходу. Я бы не пожалел, если бы все случилось именно так — если, конечно, в загробном мире вообще существует такое чувство, как жалость. Я не хочу прыгать вниз, не хочу искать лазейки в запрете системы намеренно — мне просто все равно, что со мной будет дальше. И потому мне страшно — совершенно незаметно для себя я изменился в ту сторону, в какую не хотел бы меняться никогда. Когда это случилось, Элька? После какого по счету камня, что пытался меня раздавить? Я не знаю. Может, это временное явление, может, я просто сегодня хандрю? А если нет? — Эл резко распахнул глаза, притянул правую руку ближе к телу, поставил ноги прямее, принимая еще менее устойчивую позицию. — Тогда что мне вообще остается? Я потерял все на свете, Эль, все, что мне было дорого. Потерял уверенность в том, что у меня вообще будет будущее, и что у меня будет время на то, чтобы построить что-то новое. Время и… желание. Я так много наобещал — и я ничего не выполнил. Мне так много обещали — но тоже врали, врали, врали. Я повторяю эту ошибку снова. Я снова поклялся, что никогда не оставлю, одной девушке, которую…? С которой правда хотел бы остаться надолго. Она так многого обо мне не знает — в частности и того, что стоят мои слова. Она обещает в ответ мне то же самое — и я ей верю. Верю, как идиот, хотя уже опалил на подобных клятвах свои крылья до самой кости. Мне отшибло память на первые двадцать шесть человеческих лет моей жизни, теперь я пытаюсь восстановить то, что было важным для меня в то время, но пока все еще ни к чему не привязан. Ничто не может дать мне опоры. Вот эта вот опора, — Эл слегка шевельнул пальцем упирающейся в бортик руки, указывая на этот самый бортик. — Намного надежнее. Я сейчас стою здесь вот так, на одной руке — и мне хорошо, потому что я сейчас на своем месте. Соответствие найдено. Именно так я сейчас иду по жизни, — черноволосый вновь опустил правую руку вниз, упер ее в бортик, и сделал несколько шагов назад, от Эльки, смотря при этом танимийке-эрлайке в лицо, причем едва ли не в глаза. — С той лишь разницей, что там меня система вообще никак не страхует. Представление окончено. Спасибо за внимание.
Элиот спрыгнул с перил в безопасную сторону, приземлившись точно на ноги, но не отошел от ограждения даже ни на шаг — и теперь сел на бортик, одной ногой упираясь в землю, а вторую оставив висеть в воздухе, полуразвернувшись к Эльке, прижав одну руку к груди, а второй подперев подбородок, и смотрел на эрлайку с нечитаемым интересом в своих пустых голубых глазах.
Она долго стояла молча, поджав губы. Потом осторожно спустилась и присела рядом с Элиотом, тихо вздохнула.
— Ты прав. Это выглядело жутковато. — выдержала паузу, потом как-то нервно усмехнулась. — Жутковато, но круто.
Элька развернулась, перекинула ноги через бортик и свесила их над пропастью. Смахнула с безжизненного камня крупный сухой лист и проследила, как он летит. Сначала лист падал вертикально вниз, лишь покачиваясь из стороны в сторону, а потом резкий поток ветра вдруг подхватил его и заставил взмыть вверх, и тот пронёсся мимо площадки куда-то выше голов сидящей на бортике парочки, а следом ветер взлохматил их волосы.
— Знаешь, нет ничего плохого в том, что ты всё ещё веришь кому-либо в их обещания. — после долгих раздумий подвела итог Элька. — Потому что иногда вера — это последнее, что остаётся, последняя доска, что держит на плаву. Когда больше ничего не осталось. Это важно — верить кому-то, в себя, во что-то. Вера не должна быть слепой... хотя порой так сложно удержаться на грани. И очень больно, когда тот, кому ты верил, оказывается лжецом. Но, летя вперёд, порой приходится разбиваться о скалы. Ты не идиот только оттого, что веришь кому-то после того, как тебя подвели. Совсем наоборот — только дураки утверждаются в мысли, что доверять глупо. Только полные трусы. Потому что жизнь без веры, без доверия — это не жизнь. Это... я даже не знаю, как это назвать. Больно опалить крылья. Но куда хуже никогда не взлетать только ради того, чтобы такого не случилось. Раны имеют свойство срастаться, если им не мешать. Если не вспоминать о них каждый раз и не расчёсывать снова и снова. Верь. Верь, когда тебе хочется верить — не слепо, не безрассудно, но всё-таки... всё-таки верь. Больно вправлять вывих, но гораздо хуже будет, если оставить всё, как есть. — беловолосая сгорбилась, ссутулила свои узкие плечики, заправила за ухо те спадающие на лицо прядки, что некогда удерживались заколкой. — Это сложно принять, наверное. Я не знаю. Меня никогда не обманывали так, чтобы... чтобы я чувствовала себя... как ты. — она опять усмехнулась. — Впрочем, будто я знаю достоверно, как ты себя чувствуешь. Я самого-то тебя встретила всего... — короткий взгляд на экран терминала. — ...четыре с половиной часа назад, из которых около трёх ты неподвижно лежал на столе. Но... я, наверное, всё-таки могу сказать что-нибудь полезное, хах. Тоже успела пожить немного.
Светило садилось, его последние лучи стали совсем розовыми, и их густой свет разрезался на дольки шпилями небоскрёбов Третьего. С противоположной стороны ползли холодные синие тени, и почерневшие массивы леса вдали приобретали какие-то мистические единство и живость. Затихало пение джунглевых обитателей.
— Я никогда не думала о суициде. И никогда не общалась с теми, кто думал. По крайней мере, близко настолько, чтобы понимать, что у них в голове. — тихо продолжила Элька. — Когда я училась в школе, этажом ниже нас с мамой жила одна девушка. Она была красивая, солнечная, и мне всегда хотелось с ней познакомиться. Но я так и не решалась, всё думала: «Вот завтра»... Я ничего о ней не знала — лишь встречалась с ней на лестнице, и каждое утро мы садились на один шаттл. Хах. Какое-то время своей жизни я радостно вскакивала с постели только ради того, чтобы увидеть её. С жадностью ловила во внимание каждое её движение, каждое слово из тех, которые она говорила ежедневно кому-то по связи, сидя в шаттле. Не знаю, может это зовётся любовью, а может я просто странная девчонка из числа этих долбанутых на голову фанатов-преследователей, которым нравится наблюдать за какими-то определёнными индивидами. Я ничего не знала о ней — и вместе с тем мне казалось совершенно обратное. И я не могла не заметить, как в один день она начала меняться. Сначала прекратила быть такой вечно светлой, хотя всё ещё старалась улыбаться. Потом стала меняться внешне. Мешковатая одежда, синяки под глазами. Из яркой она стала какой-то серой, невнятной и вечно мрачной. Потом я почти перестала пересекаться с ней. Затем она исчезла совсем. Одним вечером я увидела её в последний раз. Она стояла на лестнице и курила в разбитое окно. Потом несколько дней ничего не было. А затем, утром выходя из квартиры, я увидела офицеров полиции, стоящих у её двери. Спустя несколько минут на носилках вынесли что-то, покрытое белой простынёй. Полицейские не сразу обратили на меня внимание. А когда обратили, я заскочила обратно за свою дверь, села на пол и долго плакала. Потом меня опрашивали, как и других соседей. Самоубийство, как пришли к выводу. Я её не знала, совсем не знала. И всё-таки иногда меня мучает мысль: а вдруг я могла бы что-нибудь изменить, если бы решилась с ней заговорить? А вдруг она сама могла всё исправить? Она думала, это такой выбор? Нет... это же просто побег, побег от выбора, от борьбы. Мы можем что-то изменить только пока мы живы. Так просто сдаваться глупо. Если когда-то ты пытался убедить в этом суицидника, то, должно быть, уже слышал всё это от самого себя. Но... Сейчас ты не стал бы жалеть? А что насчёт других? Неужели у тебя нет никого, кому было бы больно, если бы ты рухнул отсюда? Даже... даже если ты их забыл. А может и вовсе... никогда не знал. — Элька стиснула белыми пальцами каменный край перил, спешно смахнула с ресниц выступившие на глаза слёзы, стараясь смотреть куда-то вдаль, на темнеющее небо, а не в сторону Элиота. — Порой хочется быть эгоистом, особенно в таких личных вопросах. Но подумай о них, подумай. Подумай, что они могут почувствовать. Вспомни всех тех, кому можешь быть нужен. Лишь у того, кто рождён в пустоте, жил и умер в пустоте, не может быть тех, кому он дорог. И одни эти мысли «я бы не жалел» — уже преступление против них. Подумай, как больно им было бы от таких твоих мыслей. Этой же девушке, которой ты обещал быть рядом. Говоришь, она не знает, чего стоят твои слова? Так сделай так, чтобы не узнала. Сделай так, чтобы они стоили многого. Ты жив — а значит ты можешь что-то изменить. Мир вокруг — и себя самого в первую очередь. Это тяжело, очень тяжело и порою больно. Но вспомни, что отступать, сдаваться — это всегда проще. Но это путь трусов. Чтобы чего-то стоить — нужно работать над собой. Доводить... до идеала. — Элька чуть усмехнулась, через плечо посмотрела на Элиота. — Тебе было больно, когда обещания, данные тебе, нарушили? Так не делай так с другими. Особенно если они тебе дороги. А если ты им обещал — значит, это так.
Фальтис утонул в поверхности горизонта, и небо над тем участком, где он скрылся, тлело последними оранжевыми и бардовыми огнями. За спиною, из-за противоположной стороны холма, ползла мистическая синяя темень, принося за собой на небо первую пыль из пока ещё совсем тусклых звёзд, видных сквозь прорези в обугленных облаках.
Элька довольно долго думала, вернув взгляд на зажигающий огни город, прежде чем продолжить рассуждать. Она задумалась о том, что говорит много ненужного и очень сумбурного. Что ж, она никогда не отличалась умением легко и чётко формулировать свои мысли. Потому что так много мыслей, как сейчас, очень редко наполняло её большеглазую голову. Куда чаще ей случалось орать на окружающих односложными фразами и покрывать их всеми известными ей матерными словами. У Эльки было очень много знакомых, но она вдруг осознала, что никого из них не может назвать настоящим другом. Что ни с кем из них не говорила о чём-то вот таком, откровенном и личном. Что никому из них не захотела бы пообещать, что всегда будет рядом...
— Говоришь, пытаешься вернуться к тому, что тебе было важно раньше, но не можешь ни за что зацепиться? — наконец, она снова повернулась, вернув свои ноги на безопасную сторону перил, повернувшись спиной к стремительно затухающему закату. — В этом нет ничего странного. И ничего плохого. Ты... много времени провёл вдали, в изоляции от всего того, что знал и любил раньше. Время имеет свойство идти дальше, а индивиды — меняться с его течением. Даже я, продолжая жить размеренной, привычной жизнью вот уже сколько лет, замечаю, что иногда мои взгляды, вкусы, интересы, привязанности и даже личные ценности в разные периоды жизни порой кардинально менялись. А ты... ты столько времени жил, забыв всё то, что было раньше тебе важно, в совсем другой обстановке! Не может быть так, чтобы ты не изменился внутренне, не получил от этих событий какой-то новый, неизгладимый след на своём мироощущении — и я не только о боли. А теперь, спустя такой промежуток, ты пытаешься вернуться в старую жизнь. Вполне нормально, что ты не можешь частично или полностью. Но это не плохо. Это нормально. Потому что это похоже на попытку влезть в одежду, которую не носил очень долго — когда-то она подходила, нравилась, а теперь вот... мала или велика. — Элька тихо рассмеялась. — Странное сравнение для того, кто умеет менять своё тело как угодно и когда угодно, наверное, но, думаю, вполне ясно, что я имею в виду. Ты мог просто вырасти из своей прошлой жизни, Элиот, и в этом нет ничего страшного. Просто... теперь тебе может быть важно что-то совсем другое. Что-то, о чём ты, может быть, не подозреваешь ещё. Но ты не бойся. Оно тебя найдёт, и ты сам найдёшь. Надо лишь чуть-чуть подождать и не бояться шагать в неизведанном ранее направлении. — она опять усмехнулась. — Зайти в магазин и пошариться по неизведанным пока полкам, подбирая себе новый имидж. — Элька подалась вперёд, мягко положила лёгкую руку Элиоту на плечо и чуть-чуть погладила. — Всё будет хорошо. Главное — не бояться менять. Себя и свою жизнь. — эрлайка улыбнулась, тепло, ласково и вместе с тем уверенно. — Уж тут-то я знаю, о чём говорю.
— Почему бы и нет, — Элиот коротко усмехнулся. Настроение после стойки на одной руке над краем пропасти и высказыванием Эльке вслух своих мыслей у него сильно облегчилось, а после выслушивания монолога своей новой знакомой даже немного потеплело. И то, что было повторением его собственных мыслей и слов, и то, что оказалось вновую — все сказанное Элькой киборг воспринял более чем благосклонно. Он сам не заметил, как снова «включился в сеть» — стал потихоньку подпитываться от чужого внимания к себе.
— Волосы я уже достаточно сильно обрезал, — киборг поймал себя за одну из боковых прядей, вытянул ее вперед, рассмотрел, потом отбросил назад. — Красить точно не хочу. Но у меня есть другая идея. Как тебе такое начало…?
Эл коснулся внешнего уголка своего правого глаза, привлекая к этой части себя внимание Эльки, но, разумеется, не смотря при этом прямо на нее. Свой взгляд киборг направил даже не в лицо своей собеседнице, а сильно ниже, на треугольный кулончик, висящий на цепочке, обнимающей ее тонкую шею.
Немного игры на публику — голубой сменился на сине-фиолетовый не моментально, а плавно и постепенно, скользнув по всей палитре, соединяющей эти два цвета, на что ушло около трех секунд.
— Видишь, я тоже кое-что могу поменять в своей внешности силами исключительно собственного желания, — слегка улыбнулся Элиот. Черноволосый неторопливо размотал платочек с шеи, подумав о том, что теперь он не подходит к цвету глаз, и аккуратно, не туго намотал его на предплечье правой руки, закрывая основную часть царапин. Открыть одни шрамы и закрыть другие — ха, тоже можно сказать, перемена.
— Уберу старые шрамы, — в основной тональности безразличный голос Эла все-таки содержал несколько маленьких капелек печали. Мужчина на секунду повернул к себе правую руку ребром ладони, скользнул глазами по таким привычным отметинам, еще совсем недавно бывшим очень родными и теплыми. — Когда заживут свежие на шее, они мне тоже совершенно не нужны. Не хочу ходить два раза. О других… подумаю. Зачем хранить то, что все равно не помнишь, верно?
Черноволосый убрал за ухо волосы с правой стороны, быстро пробежался глазами по Эльке вверх-вниз, оценивая ее внешний облик, в частности то, как она одета.
— Вот насчет полок и гардеробов ничего не знаю, — усмехнулся он. — Мне, в принципе, нравится, как я одеваюсь, с трудом могу представить что-то другое. Готов выслушать стороннее мнение, может, действительно стоит внести какое-то разнообразие. И… я слышал, у тебя в пакете что-то звякало. Кажется, бутылки ждут нас уже неприлично долго. Только можно один вопрос? Сколько тебе вообще лет, Элька? С вами, эрлайцами, никогда не угадаешь.
— Девятнадцать. — буднично отозвалась беловолосая. — Сохских.
Она нагнулась к пакетику, подцепила его с земли и выставила на перила. Потом как-то нервно рассмеялась.
— Ладно, шучу, советских. По-сохски столько не живут... наверное. — Элька вдруг повернулась к Элиоту и наставила указательный палец ему в лицо, сведя белые бровки: — И не смей даже зарекаться про моё чувство юмора, я знаю, что оно паршивое. — потом смутилась, спешно отдёрнула руку, и её кожа стала едва уловимо чуть голубее. — А глаза у тебя и вправду крутые. Мои так быстро меняться не могут. Хотя... я имела ввиду скорее не столько внешние, сколько внутренние изменения. Впрочем, с изменения внешности нередко начинаются перемены и во внутренности. — она чуть пожала плечами. Потом поморщилась. — Порой слишком буквально, эм.
Элька вскрыла пакет и извлекла из него две небольших бутылки, вручила одну Элиоту.
— Стаканов нет, так что будем пить, как истые алкоголики — из горла. — усмехнулась она. Свинтила зубами крышку с бутылки. — Не знаю, что ты предпочитаешь, поэтому выбирала на свой вкус. Извиняй, если не понравится.
Эрлайка сделала глоток из своей бутылки, чуть обернулась, посмотрев себе за спину. Закат окончательно затух, где-то лишь у самого горизонта догорала тонкая полоса светлого зеленовато-бирюзового цвета. Небо цвета индиго, усыпанное яркими звёздами, просвечивало сквозь копчёные до угольной черноты дождевые облака, которые несло куда-то на запад. Третий город разгорелся, зажёг гирлянды своих цветных огоньков. Этого хватало даже для того, чтобы освещать холм, чтобы кромешная тьма со стороны бескрайнего леса не поглотила тот островок уединения, в котором находились сейчас Элиот и его новая знакомая.
Полуосвещённый бледным светом холм стал каким-то пограничным пунктом, чертой перехода, порталом между шумом и огнями Третьего и тихой мистикой Леса. Одна сторона его будто принадлежала упорядоченному городу, а другая — хаотичной, своевольной природе.
Элька долго молчала перед тем, как ещё что-то сказать. Тихо попивала свой алкоголь, сладковатый и пряный на вкус. Потом, наконец, отважилась спросить, связав воедино кое-что, что опустила ранее:
— Тот, кто обманул тебя, наобещав и солгав. Это он, Альтаир? Я слышала кое-какую болтовню тех, кто покидал экспертизу. — она съёжилась, опустила взгляд куда-то себе под ноги. — Прости, что опять трогаю больную тему. Мне просто... хочется понять...
— Да, — легко признался Элиот, пожал плечами, слегка опустил голову, так, что из-за уха снова выскочили короткие передние прядки и упали на лицо. На этот раз Эл не обратил на них никакого внимания. — Я же совершенно ничего не помнил ни о себе, ни о мире в то время, когда только попал к нему. Думал, что всегда был рабом, и думал, что так, как я жил тогда — это совершенно правильно и закономерно. В целом, мне не было там плохо, и со временем становилось все лучше и лучше — мной заинтересовался капитан, взял меня в качестве своего личного лекарства от скуки. Мне это нравилось — со временем его покровительство привело к большим поблажкам, к улучшению моего качества жизни. Но главное — с ним было интересно. Безумно интересно. Он успел неплохо мной попользоваться за это время, развеивал мной и свою скуку, к концу взваливал на меня уже и ту работу, которой положено было заниматься ему самому. Которая, вот парадокс, нравилась мне больше своей прежней, хотя не была более легкой. Альтаир знатно ездил по моим ушам — а я и верил, как наивный ребенок. Думал, правда что-то для него значу. Со стороны кажется, что я говорю бред, да? Для меня самого это сейчас звучит как бред, — Эл открыл свою бутылку, вопреки обыкновению, по-нормальному, пальцами, и сделал большой глоток из горла, но даже и не заметил вкуса напитка. Алкогольное — и хорошо. Может, настроение немножко скрасит. — Но я считал его едва ли не подарком судьбы. Сама подумай — раб, а тут вот вдруг… друг появился… Не было у меня никого ценнее. Я думал о том, что моя жизнь, в рабских-то условиях, совсем не плоха благодаря ему. Я был искренним. Отдавал себя. А оказалось… вот так вот. Я просто светил в темноту, за которой нет и никогда не было ничего. Я действительно любил его. А теперь… еще сегодня утром — ненавидел. Сейчас уже нет, мне только пусто и холодно. Как будто бы действительно у меня ничего больше не осталось, как будто бы весь мой мир упирался только в него. Когда я жил на «Стреле», все именно так и было. Но теперь… теперь-то все вокруг меня изменилось, — Эл чуть улыбнулся, выпрямил спину и откинул голову назад, уперев в бортик левую руку. — Если подумать, то мне грех на что-либо жаловаться. Многие хотели бы оказаться на моем месте. А я все равно весь такой несчастный. Фе… надо просто привыкнуть. Я привыкну. Увижу новые возможности, найду, что теперь мне обвить и полюбить. Очень скоро найду, вот увидишь!
Запоздало Элиот подумал о том, о чем, по-хорошему, ему надо было бы попросить с самого начала:
— Только знаешь что, Элька? — киборг склонил голову к плечу, посмотрел на свою знакомую исподлобья: — Я могу попросить тебя о том, чтобы то, что я тебе сегодня рассказал и еще, быть может, расскажу, осталось строго между нами? Меньше всего на свете хочу, чтобы этой историей заинтересовались наши до скандалов жадные.
— Могила. — уверенно заявила Элька, указав на себя большим пальцем свободной от бутылки руки. Какое-то время задумчиво помолчала, переваривая услышанное. — Вау. О чём-то таком даже в самых странных на вид фантазиях газетчиков не писали. Хочешь сказать, что он не просто держал тебя в рабстве, заставляя насильно работать, а игрался с тобой, как злобный подросток с наивной зверушкой? Тот ещё типчик вырисовывается. «Преступник года». Хах, а с виду не похож. По крайней мере, теперь... Несуразица какая-то, а не преступник года.
Элька замолкла, размышляюще покачала из стороны в сторону свою бутылку, держа оную за горлышко. Потом поставила её на перила и принялась стягивать с себя свою полукурточку. Жарко.
— Тогда, эм... — освободив свои плечи и затолкав лишний предмет одежды в пакет, продолжила эрлайка. — Я слышала, как капитан Санта Аул отчитывал его самого за некую «выходку», и ещё немного разговоров. Я... — она сконфузилась. — Всё ещё люблю подслушивать то, что меня не касается. Но... не о том сейчас! Теперь, думаю, не ошибусь, если скажу, что объектом этой «выходки» был ты. Что это было? И почему тебя этим так... пришибло? Впрочем, ладно, кажется, теперь я понимаю последнее лучше, чем когда впервые соотнесла тебя и подслушанное, но всё же.
— Не знаю, — с удивлением в голосе отозвался Элиот. — Вроде бы как лично мне он ничего такого больше не делал, по крайней мере, сегодня. Разве что затянул экспертизу на несколько минут, обратившись с речью ко мне лично, но на фоне ее общей продолжительности это так, капля в море. Почему ты решила, что меня пришибла именно его «выходка»? Все намного проще — я лишь сегодня соизволил немного подумать над ситуацией в целом, и как-то совершенно случайно и сам для себя незаметно соскользнул в омут саможалости.
— Да, пожалуй, я поторопилась с выводами. — Элька чуть усмехнулась, дёрнув плечом. Сделала большой глоток из бутылки. — Целая речь лично для тебя. На психиатрической экспертизе. От злейшего врага. Ого. Он посыпал тебя оскорблениями и проклятиями, и потом безумно смеялся? Ладно, у меня плохо не только с юмором, но и с фантазией, да. — она снова нервно рассмеялась. Затем снова стала серьёзной. — Сегодня ты подумал над ситуацией — и потому перестал его ненавидеть? Хм. Наверное, я бы начала только с новой силой. — эрлайка нагнулась вперёд, упёрлась локтем себе в колено и подперла голову кулаком. — Или это просто чувство саможалости задавило ненависть, и когда оно пройдёт, ты снова будешь его ненавидеть? Или... ты сам не знаешь...? Я задаю много странных вопросов, да?
— Определенно, — кивнул Элиот. — Даже и приблизительно не знаю, что можно ответить на твои последние вопросы. Мне кажется, что здесь тема зашла в тупик.
Черноволосый посмотрел на бутылку, слегка покачивая ту в руках, не то перемешивая содержимое, не то занимаясь гипнозом алкоголя для увеличения его крепости и уменьшения собственной невосприимчивости, и только потом сделал несколько аккуратных глотков.
— Ну а ты что? Почему на такой незавидной должности? Тем более в полиции — там тебя должны просто каждый день на коленях умолять перейти в оперативный отдел. Почему…так? Не скучно?
— Оперативный? Ох, — Элька усмехнулась и закатила глаза. — В любом случае, это не для меня. Я-а трусливая, не умеющая работать в команде мразь, и это знает весь участок. Первая половина — по собственному опыту, а вторая — благодаря... одному типу из этой самой оперативки, который любит обсуждать коллег за ланчем. Ни за что не пойду туда. Мне нравится делать что-то... тихое, мирное и безопасное. Не то чтобы мне нравилось работать уборщицей... не то чтобы мне вообще нравилось убираться. Но... я как-то уже привязалась к этой работе, к участку — с ним связано много весёлых и интересных моментов. И индивидов. Я могу быть грубой, злобной и крикливой с работниками участка, однако многих из них всё-таки люблю. Но чтоб я когда-нибудь в жизни сказала им об этом? Пусть выкусят!
— А хочешь, я кое-что кое-кому скажу? — Эл чуть сощурился, заинтересованно подался к Эльке. — Этому самому типу из оперативки, который любит обсуждать коллег за ланчем? Пропишу ему небольшой отпуск, а вы порадуетесь и отдохнете. И нечего ездить мне по ушам, что ты трусливая — мои уши от вранья уже порядком устали. Трусливый индивид не будет регулярно ходить в такое пустынное место один, и уж точно не позовет с собой сюда под ночь кого-то вроде меня. Не похож на маньяка — отлично, спасибо, но факт того, что я тебе незнакомец, это не отменяет.
— Ладно, может быть, не настолько трусливая, — Элька усмехнулась. — Но не отменяет факт того, что в жизни я не возьму в руки пистолет и не буду никак — вообще никак! — взаимодействовать с преступниками. Пустынное место, которое я хорошо знаю — это одно. Некая абстрактная территория, которую я скорее всего никогда не буду знать точно, должная быть организованной команда, пистолет и куча зарядов, летящих в меня? О, нет, нет, спасибо! — она резво помотала головой, скривившись. — А вот если ты пообщаешься с этим типом — я порадуюсь. И, пожалуй, ещё немалая часть участка. Джошуа Доуэлл — может даже ты успел про него услышать. А вот отпуск... последние несколько недель он и так то исчезает, то появляется. То он отсутствовал из-за того, что ему прострелили ногу, потом его отстранили из-за того, что он подрался с Санта Аулом, в отдел которого он был переведён до времени окончательного восстановления, потом что-то опять пошло не так, и он исчез больше, чем на неделю. Вот, сегодня появился. По его словам, лежал в больнице с сотрясением, переломом трёх рёбер и растянутыми связками где-то там ещё. Думаю, больничных с него пока хватит. За последние сорок суток у него уже два предупреждения за неподобающее поведение, связанное с драками. — Элька закатила глаза. — Он, конечно, не очень мне нравится, но я не хочу, чтобы Йерт его вышвырнула. Жалко идиота.
— Ну, завтра я еще могу с ним поговорить, а вот когда в следующий раз буду на Фельгейзе — этого угадать нельзя, — Эл широко и не слишком по-доброму улыбнулся. — Добрая ты, Элька, ладно, не буду выводить его из строя. Джошуа Доуэлл, говоришь? А как выглядит Джошуа Доуэлл? Не буду же я подходить к каждому и спрашивать, как его зовут. Как Джошуа Доуэлл выглядит?
Эл щелкнул ногтем по терминалу, разворачивая экран, и повернул его к Эльке, чтобы той тоже было хорошо видно, что там происходит. Черноволосый открыл графический редактор, не прикасаясь к терминалу, и дальше работал через нейрошунт тоже — на экране вырисовался контур лысой человеческой головы, а вместо лица — знак вопроса с широким хвостиком и жирной точкой. Символ не из интерлингвы, но все равно в контексте понятный.
— Может ты не полицейская, и я тоже — больше нет, но фоторобот мы с тобой наверняка составить сумеем, — слегка прикусив нижнюю губу, Эл игриво улыбнулся.
Вечер становился все лучше и лучше.
— О, про Доуэлла спрашивать — это всё равно что спрашивать, какого цвета красный кружок, — Элька рассмеялась. — Все всегда знают, где он, стоит спросить хотя бы одного. Этот парень просто физически не способен сидеть тихо. Впрочем, ладно, если тебе так хо-о-очется.
Она подалась вперёд, усмехнувшись не менее игриво, чем Эл, и задумчиво приложила беленький пальчик к накрашенным светло-розовой помадой губам.
— Ну, у него тёмные волосы, — принялась вспоминать эрлайка. — Не чёрные, а такие... тёмно-тёмно русые. Короткая стрижка: на макушке чуть длиннее, а на висках и затылке совсем коротко. Бежевая кожа, по вашим, человеческим меркам, довольно светлая, но и не бледная. Глаза среднего размера, бледно-бледно серые, обычной такой... человеческой формы. И когда у него плохое настроение, они совсем-совсем ничего не выражают. А обычно он частенько ещё щурится так гаденько, будто что-то задумал. Брови тёмные и густые, будто надломлены ближе к внешним уголкам. Нос... ч-человеческий? Прямой такой... обычный. Лицо овальное, нижняя челюсть крепкая, не особо массивная, но и не мелкая. Подбородок средний. Скулы чётко обозначены, но щёки не впалые. Губы узкие, мало выделенные. Два тёмных пигментных пятнышка на правом виске. У вас, людей, у большинства есть такие, не помню, как называется. Рост около... ста восьмидесяти? Какой у тебя рост? Кажется, этак на мою ладонь пониже тебя. Крепко сложен, внушительно... но-о-о, — Элька сощурилась, задумчиво надула губки. — До тебя ему далековато... Всегда носит браслет из небольших деревянных бусин на правой руке... и, да, точно! Ещё у него вечно на морде ухмылочка такая, ну просто до невозможности наглая! И языком чешет, как будто радиоволну вещает!
— По-моему, описания браслета хватило бы для четкого опознания носящего его индивида, — усмехнулся Эл. — Но составлять портретик оказалась довольно увлекательно. Какая гаденькая морда получилась, ха. Похожа хотя бы немного?
Эл наносил приметы, обозначенные Элькой, буквально, без добавок от себя, в странном стиле смешанных картинки с фотографией. Подогнать друг под друга черты лица Джоша у киборга получилось неплохо, однако в целом все равно рисованный Доуэлл сильно отличался от Доуэлла настоящего. Парень на картинке имел слишком простую, слишком типовую физиономию — многие могли бы подойти под такой портрет, на нем катастрофически не хватало деталей.
НО. Наглую ухмылку и сощуренные глаза Эл подхватил и изобразил превосходно, как будто бы действительно уже видел Доуэлла с этим его фирменным «я кот, и я насрал в ваши тапки, ищите, как хотите».
В качестве финального штриха в правом верхнем углу относительно портрета Джоша появился символический контур человечка с линейкой, подписанной как «≈ 178», и сбоку, сверху вниз — «крепко сложен».
Элька громко и звонко рассмеялась.
— Лицо не то чтобы совсем такое, но вот выражение…! Затопчи меня каржар, по одной только этой физиономии его теперь хоть по всей галактике разыскивать можно, что там на единственном полицейском участке! — эрлайка даже отставила бутылку, чтобы похлопать в ладоши. — После этого ты его точно ни с кем не спутаешь! И после браслета. На нём ещё, кстати, вместо одной из бусин — крест. Такой... ровный, перпендикулярный, с одной палочкой длиннее. Но, чёрт, это уже не важно!
Она смеялась и не могла остановиться, сама уже не понимая, почему. Алкоголь начал действовать...?
— Элька, ты чего? — Эл немного неуверенно улыбнулся. — Это больше похоже на карикатуру? Ну и ладно, все равно теперь я его точно разыщу.
Черноволосый сохранил картинку, погасил экран терминала, сделал мысленную пометку «прийти завтра на участок пораньше», и на этом дело с Джошуа Доуэллом посчитал временно закрытым.
— Я не знаю! Я, наверное, п-просто уже пьяная, — сквозь хохот выдавила эрлайка. — Слушай, ты ведь ещё главного не видел! Пойдём наверх, а? Т-т-только подожди, я ещё чуть-чуть п-посмеюсь...!
— А я вот что-то еще не очень пьяный, — улыбнулся-оскалился Элиот, перехватил свою бутылку поудобнее и разом выпил половину того, что там оставалось. — Смейся-смейся, дело полезное, и сколько мне еще…? А-аа, не буду ждать.
Эл соскользнул с бортика, стянул с него же Эльку и, все еще хохочущую, понес ее к лестнице, что вела куда-то выше, к обещанным останкам сада и зданию отеля. Элька тихонько взвизгнула от неожиданности, и засмеялась с новой силой. Где-то к середине лестницы ей всё-таки удалось успокоиться.
— Кто бы мог подумать, что первым парнем, который будет носить меня на руках, окажется галактически известный киборг, с которым я знакома всего несколько часов. — с усмешкой заключила она, аккуратно обняв Элиота рукой за шею. Не то чтобы без этого было неудобно, но-о-о... почему бы и нет?
— А еще умный, красивый, богатый, звезда дискотек и мастер пилотажных фигур, — вкрадчиво добавил Эл, нагнувшись поближе к Эльке. — Если представить меня поподробнее, то будет звучать еще круче. Серьезно…? Никогда не носили на руках…?
— Ага, — дёрнула плечом эрлайка. — Как-то не приходились случаи. Хотя ладно, один раз было. Я была пьяна, и меня буквально донёс домой какой-то тип, которого я даже не помню. — она усмехнулась. — И я даже не уверена, что то был мужчина. Это считается?
— Не, — помотал головой Эл. — Услуги погрузчиков в этот пункт жизненных достижений не входят.


It doesn't matter what you've heard,
Impossible is not a word,
It's just a reason for someone not to try.©
 Анкета
Призрак Дата: Понедельник, 21-Ноя-2016, 00:01:44 | Сообщение # 553    

Клан Белого Лотоса
Синий Лед

Постов: 24348
Репутация: 968
Вес голоса: 9
396е сутки, Фельгейзе
Часть VI


К верху лестницы деревья по бокам стали редеть, а потом и вовсе сменились густыми заборами высоких чёрных кустарников, от разросшихся веток которых кое-где пришлось уворачиваться. Они так и норовили сцапать за одежду или впутаться в волосы. Верхушка холма оказалась на удивление плоской, разровненной, усыпанной лабиринтом из дорожек, разграниченных пышными цветущими кустарниками и обвивающих змеями большие, но, увы, вымершие ступенчатые клумбы, на которых неживыми бутонами возвышались только прожекторы с лопнувшими лампочками.
Посреди сада, наполовину сокрытый во мгле, будто пожранный Лесом, стоял длинный серо-жёлтый прямоугольник поверхностной части отеля. Краска на стенах облупилась и облезла, пошла кое-где неприятными тёмными подтёками, а местами покрылась плесенью и мхом. Весь первый этаж несчастного отброса цивилизации обвили лозы и другие ползучие растения. Кое-где они забирались и выше. Из разбитого окна второго яруса росло кривое чёрное дерево, похожее на руку какого-то чудовища. На большинстве других окон стекла тоже полопались и пошли трещинами, а кое-где отсутствовали совсем. Парадная дверь была сворочена так, как под силу разве что гурталину. Да и то сомнительно. Разглядеть что-то ещё с такого расстояния было занятием сомнительным, особенно учитывая темноту, но уже одного первого, невнимательного взгляда на это покалеченное здание было достаточно, чтобы почувствовать смесь некоторого страха, благоговения и странной жалости одновременно. Брошенное и забытое, истатуированное похабными рисунками, сие строение было скелетом, смиренно ожидающим своего окончательного разложения в объятиях лесной чащи.
Сад был куда живее. Да, клумбы засохли и вымерли, и вместо культурных цветочков помимо прожекторов на них теперь колосились либо мёртвые чёрные стебли, либо густые пучки буйных диких сорняков. Нестриженый, лохматый лабиринт из кустарников цвёл тёмными цветами, по краям лепестков флюоресцирующими во мраке бело-голубым светом. Деревья росли вдоль особо широких аллей, смыкаясь над ними уже не такими ровными и симметричными арками, как было когда-то давно, но оттого, пожалуй, стало лишь лучше. В поле зрения, не сокрытый ещё тьмой, стоял большой фонтан, возвышенный центр которого украшала статуя обнаженной илидорки, скромно и вместе с тем игриво полуотвернувшейся от внезапных посетителей, чуть выгнувшей спину и согнувшей одну ногу в колене, романтично прикрывающей грудь тонкой рукой. На голове статуи смешным париком-ёжиком нарос мох, а из него возвышались ещё и два тёмно-бардовых цветка. Лоза обвила целиком примерно четверть всего фонтана и наползала на статую снизу, увивая её ноги и диковинной драпировкой прикрывая одно её плечо. Фонтан не работал, но набрал за последние дни в себя много дождевой воды. Плюх — упал какой-то орешек с дерева, и вот она уже идёт рябью, укачивая на своей поверхности отражённые огоньки звёзд, с которых ветер благодушно уже почти слизал на сегодня угольки облаков.
Меж тонких и частых стволов тонких чёрных деревьев, над кустарниковым лабиринтом и узкими тропками кружились облаками мелкие огоньки каких-то светлячков, вереницами мерцающих между листьев, похожих на отклеившиеся с неба звёзды. Один такой светляк сел на глаз фонтанной статуи, и она теперь стала похожа на андроида-терминатора из древнего земного фильма. Напевали свои ритуальные песни местные птички, кидали во тьму одинокие и не очень кличи. И им вторили из бескрайнего лесного моря где-то на той стороне холма.
Тьма и свет сошлись на здании старого отеля, ровно по грани одного из его углов. Одну часть ещё облепляло собою тусклое свечение огней Третьего города, а другую обволакивала холодной синевой природная мгла. Ровно пополам разделили они меж друг другом это периферийное детище цивилизации, и ни одна из стихий не желала уступать другой.
— Странное место…, — негромко сказал Элиот, опуская Эльку на землю, но зато вместо этого кладя руки ей на плечи. Эрлайка теплая, приятная. И признался: — Мне здесь немного не по себе.
Свет, тьма… много тьмы. Киборг активировал ночное зрение, причем даже не без удовольствия — Элька сказала, что у него крутые глаза, когда он поменял цвет радужек, наверняка и подсветка ей тоже понравится. Кроме того, Эл предполагал, что в таком мистическом месте он со своими мистически-фиолетовыми глазами тоже будет смотреться весьма антуражно.
Хотя в его представлении здесь и сейчас лучше бы смотрелся голубой. Даже грустно как-то стало, но прежний цвет глаз Эл все равно не вернул.
Киборг ласково поправил снежно-белые волосы эрлайки, уже запутанные ветром, вынул из своих волос ее заколочку и, бережно подобрав пряди Эльки справа, пригладив их назад пальцами, закрепил.
— Спасибо, — Элиот снова слегка коснулся плеча эрлайки, а после оставил ее, чтобы обойти сад, осмотреть его в одиночестве.
Мужчине правда было здесь немного не по себе. Этот пустой, заброшенный, разрушенный сад на фоне позабытых развалин отеля заставлял бегать по его спине волны легкого, едва ощутимого холодка. Не сильное, не страшное ощущение, но все же не слишком приятное.
«Похоже на кладбище», — поймал себя на неожиданной мысли Эл. Сунув руки в карманы, киборг медленно шел по направлению к отелю. Иногда рядом с ним пролетали светлячки, совершенно не боясь пришлого существа. Один из самых смелых жучков даже ненадолго приземлился на макушку киборга, бросив на его антрацитовые волосы отблески голубоватого свечения. — «Здесь настолько тихо и спокойно, что даже неприятно. Но в то же время это зачаровывает».
Элиот не стал подходить к самому зданию, а завернул у фонтана, подошел к его чаше, в отличие от многого остального, находящегося здесь, будто бы не тронутой временем. Подошел медленно и заглянул в темную воду, отражающую небесные звезды и его глаза, теперь — совсем другие по тону, по цвету, не способные потеряться в россыпи небесных точек. Мужчина медленно, плавно окунул пальцы в грязноватую из-за постоянно падающих и портящихся здесь листьев воду, прочертил прямую по темной глади, заставляя разбегаться от своей руки маленькие волны. Некоторые волны доходили до ближайшего края чаши фонтана и там разбивались, и вскоре исчезали точно так же, как и те прочие, что сгинули ранее.
«Волна пробежала и ушла. Ничего не оставила. Ее миг скоротечен и бесполезен. А звезды будут сиять здесь еще долго, необозримо долго. Почти бесконечные, но… такие же бесполезные», — и снова мысль о том, что это место похоже на кладбище. — «Теперь я, кажется, лучше понимаю нейрийскую логику исчисления времени. В глобальном плане само по себе, в абсолютном значении, оно ничего не значит. Просто у того, у кого времени больше, больше и шансов оставить свой след. Главное, никогда не забывать о том, что конец будет».
Нехарактерные мысли, нехарактерное настроение. Элиот поморщился — подобный настрой сидел на нем курткой, снятой с чужого плеча. Черноволосый сам себе не нравился, когда начинал вдаваться в подобную философию сам для себя, бессмысленно, бесперспективно, неконтролируемо.
«Можно думать о пользе времени сколько угодно, но реальность подобные мысли никогда не изменят. У кого-то оно есть, у кого-то его нет. У меня пока есть. …есть ли?», — Эл загреб воду ладонью, оттолкнул ее, брызнув в стенку, отвернулся от фонтана и прислонился к его холодной чаше поясницей.
«Ну а ты что скажешь? Ты здесь многое повидала», — Элиот поднял голову, посмотрел в каменное лицо скульптуры-илидорки. — «Не соскучилась ли за пятнадцать лет одиночества, милая?»
Илидорка молчала, только смотрела вперед своими мертвыми, неподвижными глазами. Светлячок, что недавно сидел на одном ее каменном оке, теперь уполз куда-то в мох на голове у скульптуры.
— Элька, — позвал свою спутницу киборг. Звучание собственного оклика ему показалось откровенно жалобным. Что же, отражает вновь качнувшееся внутреннее состояние. — Здесь очень мрачно. Как ты можешь приходить сюда часто и находиться подолгу…?
Эл поежился, обнял себя за плечи. Не изменилась температура воздуха — и все-таки стало холоднее.
— Мрачно? Пожалуй. — Элька возникла бесшумно и неожиданно, вынырнув из просвета меж флюоресцирующих кустов чуть сбоку от киборга. — Поэтому данное место так нравилось мне, когда я была подростком. — она усмехнулась. — Ну, знаешь, типа жуткая жуть и мистика, и надо обязательно ошиваться в подобных местах в поисках приключений. Но приключений я так и не нашла, кроме того, когда повредила ногу, пробравшись в это дурацкое здание; зато пространство разведала. — эрлайка сорвала один из светящихся цветков и уселась на край фонтана рядом с Элиотом. — Однако со временем оно приобрело для меня совсем иной смысл. В Третьем городе даже ночью сложно найти место, в котором сможешь почувствовать себя наедине с собой. Даже если рядом никого нет, всё равно слышишь, как где-то под боком развивается чужая жизнь. Огни, флаеры, вывески... грустно быть одиноким всегда, но время от времени это единственное, чего хочется. И что нужно. Здесь этого хватает в полной мере.
Элька встряхнула всё ещё имеющуюся при ней бутылку и в два больших глотка докончила её содержимое, после чего отставила пустую тару рядом с собой. Повертела в руке сорванный цветок, понюхала его — но, увы, почти никакого аромата он, как и всегда, не давал.
— Я помню, как в детстве понюхала одну из этих штук. — как-то безэмоционально и тихо сказала она. — Когда здесь ещё всё работало. До сих пор помню запах. Сладкий-сладкий, с какой-то едва заметной горчинкой. А теперь сколько лет появляюсь здесь — а они всё такие же пустые... Детская фантазия или отсутствие ухода?
Эрлайка усмехнулась и, чуть повозившись, закрепила соцветие у себя в волосах, прикрепив его за стебелёк всё той же заколкой.
— Вот теперь и я хоть чем-нибудь свечусь.
Она посмотрела на Эла, на неоновые огоньки его глаз и дурашливо улыбнулась. Затем снова стала серьёзной, потёрла плечи руками и обнаружила, что забыла куртку на площадке. Ну и ладно, главное — по пути обратно не забыть.
— Тебе, наверное, кажется, что это место похоже на то, в котором всё умирает. Что это что-то печальное и жутковатое. — тихо и задумчиво, но совсем не грустно сказала Элька после некоторой паузы. — Но это не совсем так. Посмотри с другой стороны. Здесь ничего не умирает. Оно просто перерождается. Уже переродилось однажды, а теперь, став ненужным тем, кто его изменил, — обратно, в исходное состояние. В то, из которого оно было некогда столь нагло выдрано. Здесь ничто не погибло — нет, жизнь идёт своим чередом. Всё возвращается на круги своя. Мир хранит равновесие.
— Мне иногда становится не по себе от того, что окружающие меня индивиды так четко ухватывают мои мысли, — Эл покачал головой. — У меня что, так откровенно все на лице написано? Иногда мне кажется, что если бы мои глаза умели менять не только цвет, но и выражение, то мне бы вслух говорить вообще никогда ни малейшей нужды не было. Ты права, но… не все так просто и не все так буквально.
Киборг небрежно махнул рукой в сторону, откуда светил Третий город.
— Моя жизнь — вон там. Прилизанная, ухоженная, цивилизованная. И сам я тоже скорее как отель, а не как этот сад — дитя города, измененный, совсем не самодостаточный. Я сопереживаю этим никому не нужным развалинам, мне грустно, что никто больше не смотрит на одинокую, брошенную скульптуру-илидорку. Это не значит, что я не люблю дикую природу, нет… Все-таки здесь еще пока царствует не она. Пока здесь только хаос и запустение. Когда оживут клумбы, когда снова будут пахнуть цветы — эти или какие-либо другие, которые их вытеснят — тогда это место снова оживет. Тогда можно будет сказать, что оно переродилось. Но пока… нет.
Эл повернулся к фонтану лицом, оперся локтями о каменную чашу, всмотрелся в воду. Кажется, здесь довольно глубоко, если судить по размерам чаши — но очень мутно, что-либо в воде можно разглядеть только на первых десяти-пятнадцати сантиметрах.
— Во многих местных городских фонтанах я видел каких-то плоских насекомых с желтой спинкой, — задумчиво сказал черноволосый. — Они то скользили по поверхности воды, то ныряли куда-то в глубину. Здесь я не вижу никого, даже их. Хотя… может, они все просто спят.
На темную водную гладь плавно спланировал, крутясь, и упал очередной листок, пустив по воде вокруг себя рябь.
— Хотя нельзя отрицать, что обстановка здесь вполне…, — Эл повернул голову к Эльке, с вниманием посмотрел на нее из-под упавших на глаза прядей. — … романтическая. Если, конечно, участники вечера все еще любят в свои взрослые годы жуть, мистику, загадки, вампиров, оборотней и привидений — если тебе о чем-то говорит этот земной фольклор. Не знаю ваших сохских аналогий. А ты все еще любишь…?
— Ха, а ты как думаешь? — Элька хитро сощурилась, прикрыв глаза сенью белых пушистых ресниц, загадочно улыбнулась. — Иначе с чего бы мне выбирать любимым способом уединения что-то вроде этого?
Она соскочила с края чаши фонтана обратно на землю и бесшумным шагом принялась обходить Элиота по не слишком широкому кругу, прижав ушки к голове и всё ещё подозрительно щурясь.
— А сохских аналогий я и сама не знаю. Мама почти никогда не рассказывала мне о Сохе ничего интересного. Только правила поведения. Но-о я была непослушной девчонкой, которую воспитывали больше улицы, чем родительница. Я почти полностью дитя Фельгейзе. Впрочем, не могу так же утверждать, насколько названные тобой понятия отличаются в общегалактическом и человеческом представлениях. Но одно могу сказать точно, — Элька хищно ухмыльнулась и вдруг скакнула почти вплотную к Элиоту, подняв руки, растопырив тонкие пальцы. — Один настоящий оборотень стоит прямо перед тобой, ар-р-р!
Беловолосая топнула ногой и демонстративно зарычала, оголив зубки в подобии оскала. До Альтаира ей, конечно, было далеко, но она старалась.
Эл в игру включился, от фонтана резко отвернулся, встряхнулся, и тоже поднял руки, растопырив пальцы, отчего стал казаться еще больше, чем был. Особенно на фоне маленькой Эльки.
— А я вообще — ррр! — нежить! — черноволосый оскалил зубы во вполне себе зверином жесте. — Тоже с определенного ракурса совершенно настоящая.
Теперь Эл пошел на узкий круг относительно середины-Эльки, причем прочертил его вокруг эрлайки так быстро, что вполне мог бы сойти за какого-нибудь вампира, и замер за ее спиной, громко и выразительно клацнув зубами над ее длинным, белым и пушистым танимийским ухом. А потом, повинуясь неведомому порыву, еще и прихватил край этого уха зубами. Черт, действительно пушистое, шерстяное — такое ощущение, что опять Басса укусил. Киборг даже быстро пробежал языком по зубам, чтобы убедиться, что на них не налипло шерсти.
А ведь если упустить их вида эту детальку, а еще рога и слишком белую кожу, то Элька — настоящая красавица.
— Хэй! — с шутливым возмущением воскликнула эрлайка, дёрнув ушком и резко развернувшись к Элиоту. Внимательно посмотрела на него снизу вверх, уперев руки в выразительно обозначенные бёдра и ехидно улыбаясь. А потом вдруг шарахнулась назад, и выражение на её лице сменилось весьма красноречивым ужасом. Она закрыла рот руками и вытаращила глаза. — О, нет! Меня укусила нежить! Теперь по всем законам жанра я тоже стану нежитью! — она на секунду перестала изображать панику. — Так ведь во всех приличных ужастиках бывает, верно? — и снова вошла в образ, закатила глаза, приложила одну руку к голове, а вторую — к груди. — О, я обращаюсь, я обращаюсь! — и медленно осела на землю, схватившись за край фонтана. Посидела так несколько секунд, а потом вдруг вскинула голову, с наигранным недоумением оглядела себя и утвердила: — А, нет, показалось. Ну ладно. — она поднялась, выпрямилась и отряхнула испачканные коленки. — Что там ещё обычно какие-нибудь вампиры делают со своими жертвами, если не обращают?
— Я-то почему вампир? Я не вампир! — подбоченившись, величаво хмыкнул Элиот, задрав к небесам свой не маленький нос. — Я кто-то более, хм-гррх… кто-то чуть более великий и чуть менее мертвый. Но все мы — все мы, злые ночные существа — делаем одно и то же.
Эл протянул вперед, к Эльке, свои лапища, схватил девушку в охапку и весьма бесцеремонно закинул ее себе на плечо.
— Воруем молодых красивых девушек и утаскиваем их в свое логово! — коварным быстрым шепотом произнес Элиот, перехватывая Эльку поудобнее.
Где же, где же логово…? Киборг быстро огляделся, но кроме как старого здания отеля не приметил ничего такого, что могло бы сойти за нору страшного ночного чудовища. Вот только в пыльные развалины идти совершенно не хотелось.
— …или, если логова нет в обозримом доступе, то в свою летнюю резиденцию, — важно поправился Элиот, развернулся и ссадил Эльку на край чаши фонтана, нагнулся и уперся руками в его каменный бортик по обе стороны от ног девушки. Лицо киборга при этом оказалось примерно напротив груди девушки, совсем небольшой, впрочем, неплохо очерченной. Тоже не тот фактор, который обычно возбуждал Элиота, но… мужчина поднял голову, слегка наклонив ту к левому плечу, и уперся взглядом в тонкую шейку и легкий подбородок эрлайки. Так она выглядит вполне по-человечески, вполне привлекательно. А еще руки помнили, что у Эльки приятная на ощупь, теплая, нежная кожа. Интересно… все-таки очень интересно, что же будет, если… Эл потянулся выше, аккуратно коснулся губами шеи Эльки, а потом более долго, прижимаясь сильнее, поцеловал ее под подбородок, в теплую впадинку. Ощущения были странные и волнительные, но определенно приятные — флиртовать с инопланетянками Элу уже не раз доводилось, но вот целовать…? Он не помнил, даже и предположений никаких не мог на этот счет построить.
— И там, в логове или в резиденции… используют их в своих личных интересах, — добавил Элиот, слегка отстранившись от Эльки. Впрочем, отстранившись лишь на мгновение — третью пробу инопланетной романтики черноволосый снял уже с губ белокожей чаровницы.
Элька удивлённо вздрогнула, совсем не ожидавшая того, в какие степи вдруг столь стремительно полетел шутливо-тоскливый вечер. Она не могла не успеть отметить, что настроение у Элиота меняется со скоростью ветра, но о том, что его вдруг метнёт во что-то такое, беловолосая и подумать не могла.
Она несмело ответила на поцелуй, а потом отстранилась, приложив тонкий палец к губам Элиота, усмехнулась, запустила руку ему под волосы и подалась вперёд, одновременно чуть притягивая киборга к себе.
— Насколько я знаю, у вас, людей, не лучшим тоном считается целоваться на первом свидании, — ехидно заметила она, скользнув губами по щеке Эла, оставив на его коже бледный след своей розовой помады. Ещё чуть-чуть вытянула шею, и, почти касаясь теперь уха черноволосого, добавила: — Впрочем, это же не свидание. Так что плевать.
Она чуть прикусила мочку уха Элиота, затем весьма чувственно поцеловала его в шею, и вдруг резко качнулась в своё изначальное положение, взъерошила киборгу волосы и тихо рассмеялась.
— Твоё настроение скачет, как кузнечики, — Элька сощурилась. — Впрочем, не скажу, что мне это не нравится.
— Знаешь кузнечиков? — заметил, улыбнувшись, Эл. — Мило.
«Интересно, что бы она сказала на комментарий о том, что недавно я писал своему товарищу, что если в конце первой встречи пара НЕ целуется, что все валится к чертям», — улыбнувшись еще шире, подумал он. — «И по моему недосказанному мнению, что если не трахается, то, в общем-то, тоже. Тоже мне, скромница. Просто кокетничает».
— Сам не понимаю, куда оно скачет, но, — глаза Эла чуть расширились — максимальная степень выражения резко нахлынувшего энтузиазма, которую они могли показать, однако сильное воодушевление, завлеченность легко читались как на лице, так и в голосе киборга. — Но не скажу, что мне не нравится твоя помада. Очень вкусная помада.
Элиот резко подался вперед, обхватил губами нижнюю губу Эльки, скользнул по ней языком, слегка прикусил, снова поцеловал. Одновременно с этим правая рука черноволосого переместилась на бедро Эльки, на ощупь тоже вполне себе человеческое и очень даже выразительное. После относительно короткого поцелуя Эл слегка отстранился, мечтательно улыбнулся, закатив глаза — «мм, как вкусно», — посмотрел на Эльку и, дразнясь, показал ей кончик языка. Свою руку с эрлайки он не убрал, только скользнул ей чуть выше, к талии девушки.
Беловолосая подняла руку, приложила её к щеке Элиота, погладила большим пальцем кожу черноволосого.
— Тебе не идёт такой оттенок розового, — прикусив нижнюю губу, усмехнулась она, хотя на самом деле в нынешней темноте следы помады на смуглой коже киборга едва ли были видны. Элиот не понял, что имела ввиду эрлайка, только слегка дернул бровью, но вслух уточнять ничего не стал.
Элька уверенно положила руки на плечи Эла, чуть оттолкнула его от себя, заставляя выпрямиться, поднялась и, настойчиво подталкивая черноволосого, заставила уже его развернуться и присесть на край фонтана. Затем схватила его за ворот рубашки, скомкав ткань, и слегка потянула на себя, заставляя пригнуться, коротко скользнула взглядом по фиолетовым огонькам глаз Элиота, сама подалась вперёд и снова поцеловала его губы. На этот раз уже смелее и глубже, с языком. Затем отстранилась, сощурила свои сиреневые глаза, прикрыв округлённые зрачки поволокой длинных белых ресниц.
Что-то коротко стукнуло где-то вверху, булькнула вода, и эрлайка рефлекторно вскинула взгляд в сторону первого звука, но наткнулась лишь на глаза фонтанной статуи. Илидорка смотрела теперь будто с каким-то недобрым возмущением, даже укором, плотно сжав чуть позеленевшие от плесени каменные губы.
«Что, завидно?» — с усмешкой подумала Элька, в то время как одна её рука скользнула вверх, по бедру Элиота, по его животу и груди. — «Стоишь тут, холодная, и никто тебя не приласкает. Ну, крепись, такова твоя скульптурная доля.»
Закончив с этой заминкой на короткий мысленный диалог с изваянием, эрлайка вернула всё своё внимание на Эла, подалась вперёд, обняв его шею одной рукой, но, минуя губы киборга, впилась поцелуем в его шею, чуть прикусив кожу. Снова отстранилась, снова прищурилась и высказала то, от чего её отвлекли парой десятков секунд ранее:
— А эта твоя девушка не будет против? — Элька криво ухмыльнулась. — Или она саахшветка?
— Э…, — Элиот на несколько секунд замялся, замер. — Нет, не саахшветка. Но…
«Будет ли против? Моя девушка? Да кто вообще такие вопросы-то задает в подобные моменты?!» — с легким раздражением подумал киборг. —««Моя девушка». Почему, стоит только упомянуть близкого человека женского пола, нет, даже если не близкого, а просто знакомого — то все сразу думают, что это в официальном смысле девушка?! Отношений другого рода между разнополыми созданиями, что ли, не бывает? И вообще без каких-либо отношений они что, общаться тоже не могут? Обязательно под формальность подогнать надо?»
— Но я не говорил, что она моя девушка, — начал фразу Эл с вопросительной интонацией, но закончил ее уже очень утвердительно. — Сказать о ком-то в последний раз «моя девушка» я мог, хм-м…
Черноволосый нахмурился, сделал едва уловимое движение вперед, чтобы соскользнуть с бортика фонтана и встать на ноги, подпер подбородок рукой и задумался, вспоминая короткие заметки родителей и Лотты о своей личной жизни, а также мамину коллекцию избранных распечаток новостей на эту же тему.
— Три-четыре года назад, пожалуй, — наконец, выдал он, по итогам раздумий обвинив себя в отношениях с Эми Раэлтон. Журналисты любили ее больше прочих его увлечений, компрометирующих фотографий имели довольно много, а еще ее целых несколько раз упомянула Лотта, причем отзываясь совсем неодобрительно, с комментариями вроде «ты точно мог бы остановить свой выбор на ком-нибудь получше». «Выбор» — то есть, все-таки, были отношения, а не так, погуляли чуть-чуть вместе и разбежались до того, как успели надоесть друг другу? Мама ее, кстати, тоже не любила. Но запомнила — значит, действительно у него с Эми были какие-то регулярные встречи? А подписанный томик ее стихов, который был найден в квартире на Паналуи и очевидно использовался в качестве промокашки для воды?
«Х-ха, я точно на нее злился. А если злился — то все-таки до того, как мы разошлись, какой-то след в моем сердце она оставила. В любом случае, это точно был не одно-двукратный перепихон, а что-то большее. «Отношения»? Бр-р, слово-то какое… неприятное».
— Наверное, — еще через какое-то время добавил Элиот. — Я не уверен.
«И еще я не уверен, что Эми можно назвать «девушка». По фотографии-то ей можно было дать лет двадцать пять, но современн…», — на этом месте мысль киборга была прервана полусознательно запрошенной сводкой, из которой следовало, что сейчас Эми Раэлтон в аккурат тридцать человеческих лет. — «Ну… в то время ее еще можно было так назвать. Относительно».
— А ты в этом плане как? — немного мрачно поинтересовался Элиот, совершенно сбитый с игривого настроя размышлениями о своих былых отношениях. — Ревнивого мавра на пороге своей обители в скором времени мне ожидать не следует?
— Ма... кого? — Элька удивлённо изогнула бровь. Потом усмехнулась. — В любо-о-ом случае, ма или не ма, но кого-либо ревнивого ты точно не дождёшься. Увы. Или не увы. — эрлайка пожала плечами. — У меня, типа... не ладится с долговременными отношениями. Ну, знаешь... парни начинают встречаться с таними, а потом вдруг приглядываются и обнаруживают, что она слишком синяя там, где не надо. — беловолосая фыркнула, скрестив руки на груди. — Обычно я готова сознаться добровольно, если отношения имеют шанс дойти до чего-то толкового, но... Чёрт, у большинства парней, которым я честно говорила, что являюсь эрлайкой, в этот момент были такие напуганные лица! А потом они просто брали и валили куда подальше! Будто, не знаю, боятся, что я убью их, приму их облик и начну жить их жизнью. А-а-агх. — она запрокинула голову и закатила глаза. Потом ссутулилась, повесила руки и презрительно скривила губы. — У меня никогда не ладилось с нормальными отношениями. Что романтическими, что дружескими. Ну почему у эрлайцев не красная кровь...! Или это со мной что-то не так? Я похожа на того, у кого что-то не так?
Элиот посмотрел на Эльку долгим взглядом.
— Немного, — признал он, потом смягчил: — чуть-чуть. Скажи-ка, Элька, а почему вдруг ты поменяла форму зрачков на человеческую, хотя еще совсем недавно у тебя были танимийские клеверки? Почему… подстроилась?
Беловолосая удивлённо расширила глаза, потом как-то странно потупилась, обняв себя за плечи.
— Не... не знаю... — тихо и пискляво отозвалась она, уставившись куда-то себе под ноги и прижав ушки к голове. Долго сконфуженно молчала, не глядя на Элиота. Потом всё-таки решилась на какие-то пояснения, то ли найдя обоснование своей метаморфозе для самой себя, то ли просто отважившись признаться: — За весь вечер ты ни разу не посмотрел мне в глаза. Даже близко... и я п-подумала, что, может быть, кажусь тебе странной, и ес-сли я сделаю так, тебе будет проще...? Привычнее... хотя бы чуть-чуть? Я... я дура, да? — с каждым словом её голос становился всё тише, а интонации делались всё более вопросительными. — Что со мной не так, Элиот? Почему вечно происходит... так?
— А я-то думал, ты мне просто понравиться хочешь, и все, безо всяких подоплек, — тихо усмехнулся Элиот. — Не расстраивайся, Эль. И по этому поводу, и вообще. Иди сюда.
Не дожидаясь того, что эрлайка сама сделает шаг вперед, черноволосый притянул ее к себе, приобнял за плечи, положил подбородок ей на макушку.
— Я никому в глаза не смотрю. Почти. Только тем, кому хочу НЕ понравиться, так что можешь счесть такое «невнимание» к себе комплиментом. У тебя еще и ушки волосатые, и рога есть, так что же, сбрасывать их…? Да ну, — Эл поднял одну руку, ласково разобрал волосы Эльки вокруг ее левого рога. Это действие показалось киборгу весьма странным, но совсем не неприятным. Пожалуй, даже любопытным, вот только вновь промелькнуло в голове сравнение с животным миром. — Ты на меня сегодня с порога накричала, и еще побранилась, а потом… легла так рядышком, подстроилась, не бросила. Оказалась чуткой и доброй. Теперь вот расстраиваешься из-за ерунды. Говоришь, на участке тебя считают склочной…? Пытаешься выглядеть тверже, жестче, злее, чем ты есть? Панцирь отращиваешь? А зачем? Без него ты куда симпатичнее, — Эл опустил голову, уткнулся носом в белые Элькины волосы. — Глаза свои под меня подстроила. Нет в тебе уверенности, Элька, вот и растишь колючки. Может, потому и с отношениями не ладится. Проблема не в синей крови и не в том, что ты эрлайка, скорее в том, как ты себя преподносишь. Можешь убедиться — поживи-ка ты в шкуре длайки — сомневаюсь, что что-то изменится. Могу представить, почему вашу расу побаивается большинство индивидов, но раз уж так есть, то бороться бесполезно, и, может вообще не стоит скрывать этот факт? Пусть уж парни, с которыми ты знакомишься, сразу знают, что ты эрлайка, а не получают потом вот такой вот сюрприз. Уверен, что найдутся те, кого это не просто не отпугнет, а, наоборот, заинтересует. О, еще ка-а-а-ак заинтересует! — Эл усмехнулся. — Ты что! Девушка-метаморф! Это же просто мечта! Я бы точно не отказался.
Сболтнул — не поймал себя вовремя за язык — запоздало спохватился. А что, если теперь Элька решит, что он таким образом намекает на отношения? Ой-ей. Но она лишь тихо усмехнулась, уткнулась носом в шею Элиота.
— Спасибо. — негромко сказала Элька через какое-то время. Вновь издала короткий смешок. — Только так будет велика вероятность, что понабежит толпа желающих изваять из меня девку своей мечты, а не тех, кто оценит что-то более постоянное, чем внешность. Хах, знаешь, имея возможность волей одного желания выглядеть как угодно, в какой-то момент начинаешь выше ценить личность индивида, а не то, что у него снаружи. Оболочка так... незначительна, изменчива и поддельна. Даже у тех, для кого изменить внешность во сто раз труднее.
Эрлайка положила руки Элиоту на плечи, чуть отстранилась, чтобы иметь возможность видеть его лицо. И сине-лиловые огоньки его глаз.
— Никому? И что, ты не смотришь в глаза даже тем, кто тебя любит? — с какой-то грустноватой сострадательной заинтересованностью спросила она. — Почему?
Элька могла не только увидеть, но и почувствовать, как напрягся Элиот при этом вопросе.
— Сама-то как думаешь? — небрежно бросил он через какое-то время, помолчал еще немного, потом расширил свой ответ: — родителям иногда смотрю, но мне это не просто и не слишком-то приятно. Через себя, потому что отводить взгляд — давно рефлекс. Кто меня еще любит, я не знаю, не уверен, а про друзей уже не думаю, что должен. Вообще, я думаю, найдутся на этот вечер темы поинтереснее, чем мои взгляды в буквальном смысле слова.
Элька покачала головой.
— Вот и ты тоже думаешь, что ты... странный. — с невесёлой усмешкой заметила она, будто проигнорировав последнюю фразу киборга. — Чтоб ты знал: я не вижу в твоих глазах ничего плохого. Пожалуй, они даже нравятся мне. Они делают крутые штуки; могу поспорить, что цвет и свечение — это далеко не всё, и не ошибусь, так ведь? Как я уже сказала, внешность порою лжива. Твои глаза лгут. Нужно быть идиотом, чтобы слушать их ложь. И ещё большим — чтобы в неё верить.
Эрлайка отстранилась ещё чуть больше, подняла руки и мягко обхватила ладонями лицо Элиота, попыталась стереть большим пальцем правой след помады с щеки киборга.
— И я не думаю, что твоим близким может быть неприятно, если ты посмотришь им в глаза. По крайней мере, если это те, кто по-настоящему к тебе привязан. Потому что когда знаешь индивида, когда любишь его — нельзя не любить вместе с ним и подобную неотъемлемую часть. А те, кто любит, смотрят уже не в глаза и не глазами, а в сердце сердцем. — Элька улыбнулась немного неловко, но искренне. — Холод твоих глаз ложный — достаточно совсем немного времени, чтобы это понять. Тогда кто стал тем ублюдком, что внушил тебе этот дурацкий страх быть оттолкнутым лишь из-за того, что по первому впечатлению ты немного отличаешься от большинства обычных индивидов? Элиот, как видишь, порой ты делаешь своими прятками больно и неприятно, даже если обосновываешь их для себя лучшими побуждениями. И это я — просто странная девчонка со своими тараканами. А каково может быть тем, кто любит тебя? Ты прячешься от них просто потому, что считаешь, что твой взгляд неприятен? Ты ошибаешься, я знаю, я точно знаю. Готова поспорить, что каждый из них любит или готов полюбить и твои глаза тоже. Можешь считать меня что-то не понимающей дурой, но сейчас я до мозга костей уверена в том, о чём говорю.
— Твое мнение здесь не принимается, — Элиот очень недовольно, даже зло оскалился. — Эрлайки, которая минуту назад заявила мне, что внешность ничего не стоит. Тогда почему, скажи мне, ты не копируешь лакханку? Они большие и сильные, а еще у них синяя кровь — никто ничего никогда не заподозрит. Почему ты милашка-таними? Потому что то, как ты выглядишь — это все-таки очень важно; первое впечатление труднее сгладить, чем все равнозначные последующие, а некоторых впечатлений лучше и вовсе избегать. Мне заглядывают в глаза только те, кого совсем достало жадное любопытство: «о-ой, а как у него там все устроено?» Я смотрю в глаза тем, кто мне не нравится — и тем самым заставляю их нервничать, потеть, краснеть, синеть, отводить взгляд. Почти всегда срабатывает. А кто мне нравится — так пусть лучше отведу глаза я, не они. Скажи-ка, милая, тебе приходилось доводить индивида до слез, просто посмотрев ему в глаза? Мне — доводилось. Не надо рассказывать мне сказки, не надо так неловко льстить, не надо говорить о том, о чем понятия не имеешь. Я достаточно долго жил с такими глазами, чтобы понять, какое «чудесное» впечатление они производят на подавляющее большинство индивидов. У «автоматов» более живые глаза — что же, отлично, в этом плане я стал хуже них уже сейчас. Вы, органики, не можете смотреть на что-то рассеянно, чтобы видеть четко, вам надо фокусировать глаз на чем-то конкретном, оставляя при этом в тени все прочее. В моих глазах ничего нет — вот и не надо на них фокусироваться, не упускайте остальное, потому что во всем остальном моя морда вполне симпатичная и выразительная. Ах да, я еще и киборг! Смотрите в глаза — видите робота, не смотрите — о, а оказывается, у него есть какие-то эмоции! Да от меня из-за глаз иногда как от огня отпрыгивают. Я тоже не думаю, что моим близким неприятно смотреть в мои глаза — они давно притерпелись. Но остальные-то нет. Понимаю. Тоже не испытываю страсти таращиться в глаза андроидов, когда им что-то приказываю. Для тебя внешность ничего не значит, ты, — Элиот шагнул вперед, нависнув над Элькой темной недружелюбной тенью, — меняешь ее по своему усмотрению, а я с этим живу. Хотя кое-что хорошее в этом все-таки есть.
Эл неожиданно усмехнулся на пол-лица.
— Ни один эрлаец никогда не сможет меня скопировать, — и киборг резко отвернулся, уперся локтями в фонтан, опустил голову, занавесившись волосами. Увидел в воде свое отражение — и сразу же погасил глаза-фонарики.



Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья.
Левая стена - Синий Лед, правая стена - Алый Огонь...
(с)


Лирика: Волчица Катерина впервые робко переступила порог Логова 7 марта 2007 года
 Анкета
Эрин Дата: Понедельник, 21-Ноя-2016, 00:06:28 | Сообщение # 554    
Сообщение отредактировал(а) Эрин - Пятница, 25-Ноя-2016, 00:11:39

Клан Созвездия Волка
Ранг: Зрелый волк

Постов: 2278
Репутация: 274
Вес голоса: 5
396е сутки, Фельгейзе
Часть VII


Элька вытянулась, как струнка, поджала губы.
— Знаешь, я не удивлена тем, что Альтаир тебе лгал. — сжав кулаки, тихо, сквозь зубы выдавила она. — Не потому, что он пират, а потому, что тебе ничего другого не надо. Если ты даже в искренности видишь лесть и ложь, какой вообще смысл говорить тебе правду?! Легко видеть то, что тебе привычно видеть, и никого при этом не слушать, даже если сам себе делаешь хуже. Что ж, по крайней мере, учитывая только своё мнение, не будешь вступать во внутренние противоречия!
Она тихо выругалась и с размаху пнула валяющийся на земле камень. Он влетел в куст и заставил с возмущёнными криками выпорхнуть оттуда какую-то птичку.
— Внешность есть средство самовыражения; флажок, которым можно помахать для привлечения внимания, но никогда нельзя считать её определяющим фактором. И я не фокусировалась только на твоих глазах, если не заметил. Или что, я, по-твоему, весь вечер пялилась в твои зрачки, а?!
Беловолосая схватила с земли ещё один камень, побольше, и с силой зашвырнула его в фонтан, заставив подняться обширный сноп брызг и изрядно раскачав мутную зелёную воду.
— Знаешь, почему я люблю материть индивидов? — Элька посмотрела на Элиота через плечо. — Потому что тогда ничего объяснять не надо. Наорал — и всем понятно, чего ты хочешь, не надо никаких аргументов. Просто кричи, пока они не сломаются. А пытаться что-то истолковать, чем-то помочь — только напрасно нервы тратить. Да идите вы все нахер!
Она обняла себя на плечи и села на землю, подобрав к себе ноги, уперевшись грудью в колени.
— Легко называть ложью всё то, что противоречит твоему мнению, твоему сложившемуся представлению о мире. Ты несчастный, однобокий дурак, Ривз.
— А ты меня, что ли, выслушала, госпожа Элькбирнабрейауротэя? — огрызнулся Элиот через плечо. — Мы говорим о разном! Ты можешь говорить за себя; я не сказал, что ты мне врешь. Но ты не можешь говорить за всех — а я реакцию большинства, как очевидец, описать могу. И говори не говори, но ситуацию в целом твои слова не изменят. Какого хрена ты вообще так заинтересовалась этим вопросом?! Я же сразу сказал — плохая тема. Что, не ясно было?
— Нет, не ясно! Ни-хе-ра не ясно! — рыкнула Элька. — «Не сказал, что ты врёшь», шэссэ?! О-о, да! «Не рассказывай мне ска-а-азки», «не надо льсти-и-ить»! — белая закатила глаза и сделала голос ниже, внезапно заговорив почти что баритоном. Даже без эрлайских перестроительных фокусов она немалых высот могла достигать в подражании чужим голосам. — Я тоже могу описать реакцию большинства на себя. И я тебе её, сука, описала. Я не встретила за свою жизнь ни одного парня, который отважился бы не только завести и продолжать со мной какие-либо более-менее постоянные отношения, узнав, что я эрлайка. НИ ОДНОГО! Они даже не пытались, а сразу сматывались. Но, заметь, я не стала орать на тебя что-то вроде «не рассказывай мне сказки», «ты ничего не понимаешь» и «ты не можешь говорить за всех»! Может, мы вообще просто оба долбонавты, которым везёт встречать по большей части исключительно параллельный сорт долбонавтов.
— А почему не стала, а?! — Элиот резко обернулся, скрестил руки на груди. — Могла бы поспорить! Могла бы возразить, если не согласна! Заметь, я тебе не говорил, что все замечательно, не опровергал твои слова, не утверждал, что то, что ты мне описала, ошибочно — я предложил метод, который, по моему мнению, мог бы помочь решить твою проблему, но который тебе по тем причинам, что ты мне объяснила, подойти не может. А ты мне что пыталась втереть — что на самом деле все совсем не так, как я вижу? А я вижу совершенно конкретные вещи! И нечего на меня наговаривать. Я на тебя еще не орал. Если бы я выразился, как ты, то получилось бы что-то вроде: «Нет, Элька, все не так! Ты на себя накручиваешь! На самом деле все тебя очень любят, всем безумно нравится, что ты эрлайка, а то, что они отступают, тебе просто кажется», — Элиот раздраженно взмахнул рукой. — Объективно то, что многие индивиды боятся эрлайцев. Объективно то, что многим индивидам не нравятся глаза-камеры. То, что в обоих случаях встречаются исключения, мы уже выяснили. Вот и хватит, вот и разобрались.
Элька вскочила, резко развернулась и направила палец с сторону Эла.
— Нечего наговаривать на меня, что я на тебя наговариваю! — возмутилась она, уперев руки в бока. — Я сказала, что я могла бы на тебя наорать, а про то, что ты это делал, и слова не было!
Беловолосая выпрямилась, сложила руки на груди и смерила Элиота холодным, спокойным, но крайне тяжёлым взглядом.
— А так же я не говорила о том, что ты себя накручиваешь. Я пыталась донести то, что ты слишком много значения придаёшь этой детали. И что — я всё равно уверена, — твои близкие могут испытывать больше дискомфорта от того, что ты прячешься, нежели от твоего взгляда. Потому что, по-настоящему любя индивида, нельзя при этом испытывать дискомфорт от детали такого поверхностного плана.
— Полагаю, они бы тогда мне об этом говорили, — Элиот покачал головой. — Но они не говорят. «Прячешься», назвала-то как. Ситуация мне сейчас напоминает анекдот про одного профессора, у которого спросили, как ему удобнее спать — когда борода лежит под одеялом или над. После такого вопроса бедный старичок совсем потерял сон — ему стало неудобно и так, и эдак. И не принижай. Если для тебя чей-то взгляд — деталь поверхностная, то для многих других — нет. Для меня вот тоже нет. То, что я не смотрю никому в глаза, совсем не значит, что я не вижу чужих глаз или не хотел бы их видеть. Я уже много раз обжигался с этим, правда. Хватит с меня. И за то, что не пыталась таращиться весь вечер в мои зрачки — спасибо, без дураков. Мне от этого на самом деле становится не по себе. Даже если я когда-нибудь смогу себя в этой области перенастроить, то эффект все равно получится не скоро.
Элька шумно вздохнула, подошла и села на край фонтана, повесив голову. Надавила пальцами на виски.
— Не обо всем легко сказать, даже кому-то близкому. Порой — особенно кому-то близкому. — вполголоса произнесла она, немного помолчав. — Они обрели тебя, считай, всего каких-то двадцать суток назад. Может, просто еще не успели. Или, хочешь сказать, на корабле Шакса у тебя были близкие существа, которым под стать было бы сообщить тебе, что ты ведешь себя как-то несколько не так? Кроме... самого Шакса, которого ты считал этим самым близким существом.
Ветер свистел в кронах деревьев, перебирая сочные изумрудные листья, некоторые из которых от его игр отрывались и падали, устилая землю своими плоскими тёмными телами. На клумбе напротив фонтана, метрах этак в пятнадцати от двух гостей этого странного места, сидел средь цветущих сорняков какой-то небольшой длинномордый зверёк и что-то жевал, размахивая своим хоботоподобным носом из стороны в сторону. Элька фыркнула, схватила с фонтанного бортика свою бутылку, всё ещё стоящую на прежнем месте, и с силой зашвырнула её в сторону этой странной лесной твари. Тара, конечно, до животного не долетела, но, со стуком плюхнувшись на землю не так уж далеко от него и раскачав стебли захвативших клумбу растений, вспугнула ночного поедателя, и тот, взбрыкнув задними лапками, припустил сквозь кусты.
— К слову о Шаксе... а ему ты тоже в глаза не смотрел? Когда думал, что он тобой дорожит...?
— Да… хватит уже! — Эл досадливо выдохнул, потер лоб тыльной стороной ладони. — Что ты хочешь от меня услышать? По-моему, столько дискомфорта, сколько тебе, я своими «прятками» за всю жизнь никому не принес. За всю-ю жизнь — я ничего не изобретал на «Стреле», это — моя естественная линия поведения. Само как-то получается, веришь, нет? Два года ладно, там было понятно — кому какое дело до раба — но и в последние двадцать с лишним суток не нашлось другого такого сумасшедшего, который хотел бы видеть мой взгляд. А, нет, вру, нашлась — это она потом плакала. Она хотела разгадать загадочку, я ей ее и разгадал. Ты бы тоже могла потом жалеть, ежиться под моими взглядами — я этого совсем не хочу. А может и нет, может ты как раз из той породы «естествоиспытателей», эдаких извращенцев, которым нравятся странные вещи, но тогда вряд ли бы это могло понравиться уже мне. Вот чем тебя так смущает, что я не заглядываю в твои глаза, а? Я же уже пояснил, что дело вовсе не в тебе. Теперь-то что не так, зачем мусолить эту тему? Хочешь меня «исправить», «починить»? Оставь. Если у тебя нет машины времени, чтобы избавить меня от этого дефекта на физическом уровне, все равно ничего не получится, — Эл поежился, снова обнял себя за плечи. — Я, вообще-то, не считаю, что мне не повезло. По крайней мере до тех пор, пока не закапываюсь в эту тему глубже. Вот и не надо. Хочешь поиграть со мной в гляделки? Удовлетвори любопытство — а потом расскажешь об ощущениях.
— Ты не ответил на вопрос. — холодно сказала Элька, резко подняв абсолютно непроницаемый взгляд и посмотрев Элиоту в глаза, послушно следуя его же словам. — Забавно то, что ты ответил на самый важный вопрос о Шаксе, неожиданно для меня подробно, спокойно и много, но теперь уже второй или третий раз упрямо, сознательно или не очень, увиливаешь от мелких, призванных уточнить какие-то подробности. Я пытаюсь понять некоторые вещи — но ты избегаешь ответов. Весьма виртуозно, надо сказать, но я всё равно не могла не обратить внимания. Вот что мне интересно: специально или нет?
— Считай, как хочешь, — Элиот чуть сощурил глаза. Сейчас смотреть в глаза Эльке киборгу не доставляло абсолютно никакого дискомфорта — сейчас он уже был не против того, чтобы произвести на нее неблагоприятное впечатление. — Зачем тебе знать обо мне так много? Маловероятно, что после этой ночи мы с тобой станем лучшими друзьями, ты будешь прилетать ко мне на Марс на выходные выпить чаю, а я к тебе — еженедельно на Фельгейзе, чтобы вытащить на прогулку или в ресторан. Я уже рассказал тебе то, что еще вообще никому не рассказывал, и хочу уже, наконец, уйти от этой темы. Ты помогла мне отвлечься — а теперь тащишь в этот омут снова? Я не собираюсь послушно идти туда собственными ногами. Я не буду отвечать на такие твои вопросы. Хватит. С меня. Сегодня. Шакса.
— Значит, специально, — с усмешкой констатировала Элька, тоже сощурившись и по-прежнему не отводя взгляда. — Сильно же ты его любил, раз теперь тебе так сложно говорить о нём. А зачем мне знать это всё? Помнишь, я та чокнутая, которая любит следить за разными индивидами и узнавать о них то, что её не касается. А свой омут ты носишь за пазухой — слишком близко, чтобы кто-то мог тебя туда затолкать. Кто-то, кроме тебя самого. Мой тебе совет: вылей-ка его подальше.
— Я вылью, — Элиот усмехнулся. — и хорошо бы, чтобы никого в это время рядом со мной не оказалось. Забавно — сегодня ты кидаешься камнями и бутылками, но обычно крушить все вокруг — это моя роль. Действительно, так себе со стороны выглядит, но зато самому при этом круто. Ты реально неудачно сегодня постреляла по темам — выбрала ровно те, которые для меня сложны, на которые я предпочитаю не вести бесед. Не думай, что для меня в принципе характерно закрываться. Вовсе нет.
— «Неудачно»? А ты думаешь, я не знала, какие темы выбираю? — Элька ухмыльнулась на одну сторону губ. — Если не я, то кто ещё отважится поговорить с тобой обо всём этом? Кажется, весьма и весьма немногие.
— Я совсем и не против такого положения дел. Есть вещи, где слова бесполезны.
— Есть, — просто согласилась эрлайка, дёрнув плечом. — Слова вообще сами по себе вещь абсолютно пустая. Звук в воздухе или ряды символов. Служат только для того, чтобы мы имели возможность объяснить другим индивидам, как нас понимать. Но даже в этом они порой не справляются со своей ролью и становятся бесполезны, ты прав. Слова бесполезны, но мысли, которые они вызывают — отнюдь. Потому пустые разговоры порой приводят к любопытным результатам. — Элька улыбнулась, уже спокойнее и теплее. — Ладно, извини. Пожалуй, это всё было несколько жестоко с моей стороны.
— Я бы подобрал какое-нибудь другое слово. Например, «бестактно», — Эл пожал плечами. — Уже не важно. Поздравляю — ты перешагнула трехминутный порог, смотря в мои, слава богу, хоть слегка прикрытые полумраком глаза. Ну и как впечатления? Познавательно? Увлекательно? — на последних двух словах в голосе черноволосого прорезался явственный сарказм. — Много чего интересного вынесла?
— Мне больше интересно, что вынес ты. — Элька задрала нос, уперевшись руками в камень фонтанного края и чуть откинувшись назад. — И, воу, смотри, я даже не плачу. Можешь считать меня, как сказал ранее, извращенкой, но глаза у тебя как глаза. Ну искусственные, ну не выразительные. И чего? Почему из-за них мне должно быть неприятно? Да тот же Доуэлл с его плохонастроенческим ничего не выражающим взглядом рода «я не чувствую свой мозг» для меня выглядит и того страннее.
— А я думаю, что этот ваш Доуэлл очень неприятный тип, — заметил Элиот. — Не то, чтобы здорово знать, что мой обычный взгляд слегка получше, чем у доставшего всех парня в те моменты, когда у него плохое настроение. Ну и что, смотришь ты в глаза своему Доуэллу, когда он над чем-то так завис? Дело не то чтобы в странности, — Элиот махнул рукой, отвернулся от Эльки, вернувшись в более привычную и комфортную для себя манеру общения. — Здорово, когда в чьих-то глазах радость. Видишь искорки — и сам хочешь радоваться. Видишь мерцание на дне, пламя, вожделение — и немедленно заводишься сам. Видишь боль — и хочешь обнять, утешить. Интересно наблюдать за переменами в глазах. Глаза всегда четче, быстрее реагируют на то, что чувствует индивид, это способствует пониманию. Ты не заплакала, тебе не неприятно — воу — но и положительных впечатлений у тебя тоже никаких нет. Само собой разумеется. Нейтраль — это высшая оценка, на которую я наталкивался, — Эл чуть усмехнулся. — За исключением твоего "круто". Ну, еще цвет кто-то отмечал. Когда вокруг яркое освещение, мои зрачки сжимаются в точки, а когда я перевожу фокус с ближнего объекта на дальний или наоборот — они распадаются на лепестки. Еще они могут иметь разный размер независимо друг от друга, но эту функцию я хотя бы могу блокировать, а так с этой триады неподготовленных зрителей обычно уносит. Если честно, я не совсем понимаю, почему мой взгляд именно неприятный, но по реакции окружающих могу судить, что так оно есть. Отчасти могу списать это на разочарование, на то, что не оправдываются ожидания разглядеть в моих глазах хоть что-то живое, но это же не причина для моментального отскока, что регулярно случается. Может, дело просто в неожиданности? Тоже нет, потому что первый отскок часто не единственный. Может, причина в каком-нибудь странном предубеждении, может, мои глаза слишком сильно напоминают о моей электронной составляющей — кстати, с ними сохранить инкогнито у меня практически нет никаких шансов, что тоже не всегда удобно. Может, индивиды думают, что смотреть мне в глаза бестактно, и они отводят от меня взгляд, как отводили бы от инвалида. Не знаю. Я не ненавижу свои глаза, я ненавижу реакцию собеседников на них и, естественно, стараюсь ее избегать, потому что чаще я получаю все-таки негативный опыт, чем нейтральный, и что уж говорить о возможности позитивного. Сегодня ты напомнила мне, что все-таки не все отшатываются, что иногда можно рискнуть и аккуратно попробовать — но… все равно, — Эл покачал головой, — Это мне непривычно. Неудобно. Я слышал твои слова — разумом верю, но подсознательно все равно считаю, что в лучшем случае мой взгляд можно только терпеть. Если, опять же, не возвращаться к породе жадных извращенцев. Это глубоко сидит. Так просто не вытравить. И надо ли, если исключений так мало? — Эл оперся руками о чашу фонтана позади себя, поднял голову к небу, чтобы видеть звезды. Для этого активация ночного зрения не имела совершенно никакого смысла, но Элиот все равно ее произвел. — Для меня моя позиция довольно удобна. Но ты права в том, что я не один в этом мире. Представь, что ты моя любимая девушка, или сестра, или лучшая подруга — в общем, мы с тобой часто и с удовольствием видимся. Ты бы хотела, чтобы я сам смотрел тебе в глаза? Насколько часто, чтобы тебя не стало… э-э, скучно? Или, с твоей точки зрения, мне было бы правильно и достаточно только лишь не избегать твоего взгляда, давать тебе возможность самой регулировать… нагрузку?
— Не знаю, — немного подумав, задумчиво пожала плечами Элька. — Обычно я как-то даже не акцентирую внимание на том, кто и как часто первым заглядывает мне в глаза, и как часто первой это делаю я. Не уверена даже в том, почему заметила, что ты не предпринимаешь попыток совершить данное действие. Это что-то просто из ряда вон для невнимательной обычно к таким деталям меня. — она как-то не особо весело усмехнулась, подперев щёку рукой и положив ногу на ногу. — Скорее всего, я умудрилась это отметить просто потому, что ты избегал любых контактов с таким упорством, как никто раньше... В любом случае, наверное, мне и кому-то вроде меня не было бы прямо очень важно, как часто ты смотришь в глаза сам. Главное, чтобы ты это в принципе периодически делал, и так же позволял смотреть в глаза уже себе. Потому что, ну... иногда индивиды смотрят в глаза собеседнику даже не столько для того, чтобы увидеть что-то в его взгляде, сколько для того, чтобы привлечь внимание к себе. Чтобы так сказать что-то значительное, сакцентировать внимание на чём-то, что они хотят донести. На важности этого «чего-то». Взгляд — это далеко не только способ выражать эмоции. Время от времени, даже весьма часто, это вообще всего лишь до банального простой путь удостовериться, что тебя в принципе слушают. Слушают и слышат. И видят тоже. Понимаешь? Это не менее важно, нежели передача эмоций, и тут уже в большинстве случаев не имеет значения, насколько хорошо и ярко выражают глаза внутреннее состояние индивида. — Элька чуть усмехнулась. — Ты определённо лишаешь некоторую часть собеседников уверенности в том, что в полной мере понимаешь, что они стараются объяснить, и может даже ставишь под сомнение то, уважаешь ли ты их. Я подумала, что проблема во мне. А кто-то параноидальный может подумать, что тебе дела в действительности нет до того, что он пытается тебе втереть, даже если на самом деле это что-то важное.
— Чтобы показать свое внимание, я смотрю в лицо, не в глаза, — Эл бросил короткий, скользящий взгляд на Эльку — в ее лицо, почти даже в глаза, совсем с ними рядом, из-под собственных ресниц — как периодически смотрел на своих собеседников, чтобы сделать какой-то акцент или выразить собственное внимание, или же просто удовлетворить свой душевный порыв и на несколько мгновений почти поймать «фокус» рядом с чужими зрачками, но как не смотрел сегодня на Эльку. Слишком глубоко был в себе, в своих переживаниях — а когда Эл был в подавленном настроении, сложно было поймать любое подобие его взгляда, даже самое завуалированное. — Мне казалось, что этого достаточно. И я совсем не возражаю, чтобы рассматривали мое лицо, как угодно, хоть в упор, лишь бы прямо не в глаза. Обычно так я со всеми знакомыми и общаюсь, и, вроде бы, это всех устраивает. Внимание друг друга так вполне привлекать удается, хотя, возможно, ты права — это не самый совершенный метод. Но…, — Эл рассеянно, немного смущенно улыбнулся, — но большего я, все-таки, предложить не могу. И не всем оно надо. А кому надо — тот… скажет? Или я… спрошу?
Однако когда черноволосый представил, как говорит на тему своего взгляда с Дженнифер, с родителями, с Ником, с Лоттой — да даже просто с абстрактным соседом по участку, он почувствовал сильное, почти что парализующее смущение.
«Мертвый номер», — подумал киборг, все так же продолжая перебрасываться взглядами со звездами. — «Не смогу. И… надо ли? Забила Элька мне голову всякой ерундой. Раньше меня все устраивало. Хорошо бы действительно как с тем профессором не получилось — и смотреть неудобно, и не смотреть теперь тоже. Коньо».
— Спрошу, — утвердил он только лишь для того, чтобы закончить эту тему, чтобы утихомирить странный порыв Эльки разобраться в его проблемах.
Одновременно с этим «спрошу» Элиоту на учетку поступило личное сообщение. О-оо, пишет не Дик, а Джон, это что-то новенькое! Ну что же, почту от Джона можно даже прочитать.
«Вы погулять решили, всё хорошо? У Джен что, терминал разрядился? Уже третье сообщение отправил, а ответа всё нет».
И даже ответить.
«Погулять решил я, а где Джен, я не знаю. В последний раз я видел ее незадолго до полудня, и она тоже была не то чтобы в твердом расположении духа. Ее что, до сих пор нет дома? Возможно, пошла выпить с Санемикой, или с тем ее другим товарищем, который в панцире и с клешнями. А где Джен выпила — там Джен и уснула».
Отправить.
«Спросишь? Что-то сильно я в этом сомневаюсь,» — Элька покосилась на ушедшего «в себя» Ривза, как-то странно то ли усмехнулась, то ли хмыкнула, скептически изогнув одну бровь. Но вслух ничего больше не сказала. Только снова откинулась чуть назад, запрокинула голову и тоже посмотрела на звёзды, чуть склонив голову к плечу. Долго молчала, разглядывая россыпь голубовато-белых огоньков в тёмном-тёмном сине-фиолетовом небе, чуть-чуть прикрытую кое-где оставшимися рваными чёрными клочками некогда покрывавших всё небо облаков. Которые наверняка снова вернутся завтра.
— Знаешь, твои глаза в темноте, с этим своим свечением чем-то похожи на них, — тихо-тихо произнесла Элька спустя минут пять, или даже десять. — На звёзды. Только цвет теперь другой. Хм... Интересно, если ли планета, на которой звёзды казались бы фиолетоватыми?
И моментом после Элиоту поступило ещё одно новое сообщение. Снова от Джона.
Так вы не вместе? Чёрт. Выпить с Санемикой? А у тебя, случаем, нет её номера? И, то есть, ты совсем не знаешь, где она, она тебе не сказала? Я не думаю, что, зная, что для тебя значила экспертиза, она так просто кинула бы тебя одного. В крайнем случае, хотя бы сообщение написала бы. Совсем ничего не писала, реально? Учитывая то, в каком настроении Джен была утром, и если она в нём осталась... это может плохо кончиться.
Может, я параною, да, она типа взрослая девушка, и всё такое... но чёрт, я почти её родитель — я имею на это право!
Ты-то сам как, в порядке? Без происшествий?

Происшествия имели все возможности еще произойти. А сообщение Эл так и не вскрыл — замер на месте, парализованный словами Эльки, даже как будто дышать перестал.
Или не «как будто»?
Снова виноваты звездочки. Некогда тихое, теплое и ласковое воспоминание, но сейчас далекое-далекое и будто бы потерянное. Абстрактное, неоформленное, одной лишь отсылкой к себе протыкающее сердце кинжалом, отныне связанное с тем днем, когда…
«Никто и никогда не сможет с любовью смотреть в чёрные дыры твоих стеклянных зрачков».
Эл снова упал в это воспоминание, в темный колодец со скользкими стенами, черноту которого не помогали рассеять даже его кибернетические глаза. В этом, настоящем мире, Элиот замер, «выпал», в то время как внутри себя он рухнул в черную колодезную пропасть, сломав ноги, и, едва способный шевелиться, все-таки пытался выбраться наружу, цепляясь руками за неподатливые, покрытые влажной плесенью камни, выворачивая ногти до мяса, сопровождая каждый свой несмелый вдох немым криком, сиплым стоном.
Никто и никогда не делал Элиоту так больно, как Альт этими словами. Только тот же Альт немного позже шестью другими. В нанесении таких шрамов с беловолосым могла соперничать только Элис, но ее жалящих уколов, шипастых плетей, продирающих спину до самой кости, киборг, к счастью, больше не помнил.
Лучшее лекарство от шрамов — амнезия? На первый взгляд это так. Однако в том, что Элиот заработал такой серьезный комплекс, пронес его с собой через всю жизнь и не откинул даже после стершей многое другое ЭМ-ки, была виновата именно его первая любовь, отголоски влияния которой он пожинал и сейчас.
«Никто и никогда не сможет с любовью смотреть в чёрные дыры твоих стеклянных зрачков».
Элиот это знал, Элиоту подобное уже говорили. Элиот с этим примирился, замазал сверху серой краской, мог об этом не думать, воспринимал только на подсознательном уровне — но ровно до тех пор, пока не услышал свой самый страшный кошмар, идеально сохранившую смысл фразу, из уст того индивида, которого любил, на чье слово полагался. Рядом с которым до того смог практически насовсем забросить, забыть эту свою пусть не совсем надуманную, но непомерно раздутую подсознанием проблему.
Все, что говорила Элька ранее, разом потеряло свой смыл. Искренние слова ее, случайной встречной, девушки, с которой у Элиота не было совершенно ничего общего, ничего не стоили рядом со злой ложью Альтаира.
Где Элиот умел ловить в чужих словах правду, искренность, отличать их от лести и лжи, то точно не на этой теме, к которой изначально относился с дьявольским пристрастием.
Где-то снаружи колодца завыла ледяная пурга, начала бросать в его темную пасть жгучий, холодный снег.
Если бы Эл отследил время от последнего так и не вскрытого сообщения Джона, он бы узнал, что прошло всего лишь чуть больше трех минут, однако мужчине казалось, что он простоял так, не двигаясь, только вжимая побелевшие пальцы в каменную чашу фонтана, целый час. Когда Элиот смог двигаться — он ушел. Оторвался от каменной стенки, свернул в сторону от Эльки, обогнул фонтан и ровным шагом отправился к выходу из сада, не проронив ни слова, не звука, даже жестом не объяснив причину.
Элька же, за прошедшие три минуты заметившая, что что-то не так, но так и не понявшая, что именно, не поняла этого и сейчас. Зато поняла, что у киборга в голове случилось что-то крайне плохое. Это она виновата? Чёрт. После всего сказанного стоило хоть на время вообще забыть про эту идиотскую тему с глазами.
— Элиот? — подскочив с насиженного места, окликнула эрлайка черноволосого, и рванула вслед за ним. — Элиот! Эль, постой! — обогнав его, она встала поперёк узкой дорожки, посмотрела на киборга взволнованно расширившимися глазами. — Я с-сказала что-то ужасное?
Элиот сейчас едва ли видел Эльку — не налетел на нее только из-за стоп-сигнала системы. Едва услышал ее последнюю фразу, едва осознал, и едва смог ответить. Горло сдавило, заставить его работать получилось не сразу.
— Д-да, — тихо, хрипло отозвался Элиот не своим голосом, внезапно свалившимся куда-то в низы баритона. Элька сейчас казалась ему едва ли не врагом, потому что на короткое время чуть-чуть стала Альтом. И в то же время он понимал, что его реакция на ее невинные, в общем-то, слова, неадекватна, и еще живым уголком доброго сознания не хотел сорваться на эрлайку и вылить свой переполненный омут на ее голову. Тонкая грань, тонкий лед — Элиот едва держался. — Не объясню. Не могу. Хватит на…, — Элиот потряс головой, зажмурившись, усилием воли пытаясь удержать себя ближе к ускользающей реальности. — …сегодня. Оставь меня одного, отойди. В этот раз я не понесу тебя… нежно.
Элька сглотнула, испуганно поджав губы. Элиот мигом стал каким-то другим, побледнел, и выглядел так, будто на него налетел приступ какой-то серьёзной болезни.
— С-с-слева от тебя скамейка, — дрожащим голосом выдавила из себя эрлайка. — Присядь. Успокойся, дыши. Я отойду. Отойду, но сначала, п-пожалуйста, присядь. И п-постарайся успокоиться.
Элиот покачал головой. Едва можно было понять этот жест, такой он был сжатый, невыраженный. Остановиться сейчас, сесть — это значит опять свалиться, дать себя опутать паутине воспоминаний. Нет, надо идти вперед. Куда угодно, неважно куда, да хоть бы даже нарезать круги вокруг этого чертова холма. Даже за эту полминутную остановку что-то внутри Элиота начало разгораться, пытаться подчинить его себе.
— Я пойду домой, — все тем же чужим голосом ответил он. — Лягу и там до завтра буквально отключусь. Отойди.
— Пойдёшь домой?! Пешком, через лес, несколько километров?! Не будь психом, Элиот, там ногу сломишь! — ужаснулась Элька. — Нет, стоп! Либо ты идёшь во флаер и летишь домой — и я с тобой; либо мы — или ты, как тебе угодно — придумываем любой другой способ утихомирить то, что с тобой сейчас происходит. Но, твою мать, я не позволю тебе в таком состоянии переть через джунгли и не оставлю одного, потому что ты сейчас однозначно похож на того, кто вляпается в серьёзные неприятности!
— Ты всерьез собралась меня защищать от меня же? — отвлеченный на Эльку, Элиот чуть-чуть, самую малость, но все-таки ожил, и медленно-медленно, пошагово оттаивал дальше. Только, к сожалению, под слоем сковавшего его льда хорошего было совсем немного. — Чего здесь больше — самоуверенности или самоотверженности — я не пойму. Делаем так, — Эл демонстративно поднял к груди руку с личным терминалом, активировал экран последнего и отправил позывной своему «Флоку». — Я сажаю тебя в мой флаер, отвожу домой, и на этом мы оба успокаиваемся. Расчетное время прибытия транспорта — через семнадцать минут шесть секунд, — Элиот сделал шаг вперед, почти что натолкнувшись грудью на Эльку. — Теперь разворачивайся и иди вниз. Здесь он не сядет.
— Нет, так не пойдёт. — твёрдо заявила Элька, сведя брови, уперев руки в бока и даже не двинувшись с места. — Хорошо, ты сажаешь меня в свой флаер, но домой отвозишь себя, и я убеждаюсь, что ты туда попадаешь, а потом иду домой сама. Возражения не принимаются. А сейчас — хорошо, я иду вниз, но только попробуй выкинуть какую-нибудь глупость, пока я не вижу!
— Нет, — Элиот неестественно и нехорошо улыбнулся. — Или мы делаем так, или ты вообще остаешься здесь.
И пошел вниз, следом за Элькой, наступая на землю в нескольких сантиметрах до того, чтобы не начать отдавливать ей пятки.
— По-моему, ты псих. — нахмурившись, тихо прошипела эрлайка, не оборачиваясь.
Нет. Никакого «или мы делаем так, или никак». Но спорить с этим дуболомом сейчас, похоже, совершенно бесполезно. И, кажется, у него есть какой-то свой план на то, как развеять своё внезапное настроение. Но никакие планы, придуманные ненормальными в состоянии странного психоза, никогда не заканчиваются ничем хорошим.
Ладно, сейчас говорить бесполезно. Но есть ещё время, как минимум то, которое затратится на полёт отсюда. Даже если Ривз будет гнать, как ненормальный, на полёт уйдёт около получаса. Если не будет — и того лучше. И это только до пятого района. А какой отсюда будет самым далёким?..
Элька спускалась с холма, не оборачиваясь, но всё время следила за тем, чтобы Элиот шёл следом. Он шёл. Без фокусов. Вот и хорошо. На смотровой площадке эрлайка почувствовала приступ леденящего холода. Она нерешительно приблизилась к бортику, забрала оттуда пакет со своей ранее забытой курткой, прижала его к груди и продолжила спускаться. Тут она впервые обернулась. Но Элиот всё ещё не делал никаких глупостей. Всё ещё шёл следом.
— Хорошо, — тихо и с обманчивым спокойствием сказала она, продолжая спускаться. — Допустим, ты отвозишь меня домой. И что ты собираешься делать дальше?
— Адрес, — будто бы проигнорировав вопрос эрлайки, но на самом деле чуть-чуть отложив его, вкрадчивым полушепотом запросил Элиот. — Для начала мне нужен твой адрес. А дальше я уже сказал тебе, какие планы имею сам.
— 3-1-Б. — сухо бросила Элька, продолжая спускаться. — Если бы названные тобой планы были правдивы и не включали в себя никаких промежуточных стадий, в которых ты можешь совершить какую-нибудь херню, тебя бы устроил мой план поездки.
— Не стану спорить, — на губах Элиота вновь появился излом ненормальной улыбки. — Я хочу просто от тебя гуманным образом освободиться.
Маршрут до крайней, почти что самой далекой отсюда части города навигатор Элиота построил слету. Неблагоприятный район, скорее всего — ночью там Эльке точно не стоило бы ходить одной. Но киборг сейчас об этом не думал. И о том, что эрлайка его надула — тоже не догадывался.
«Флок» пришлось подождать несколько минут. Найдя своего хозяина, флаер сел на ближайшем к нему парковочном месте, и по запросу Элиота плавно открыл вверх свои двери-крылья.
— Прошу, госпожа, — Элиот изящно махнул рукой в сторону пассажирского места, сделав полуприседание, копируя дворцовый стиль земных фильмов. — Карета подана.
И сам обошел флаер, сел внутрь с другой стороны. Крылья-двери опустились, Элиот положил руки на панель управления, подсвеченную сейчас мертвенно (или изумрудно?) зеленым цветом, и поднял свою машину в воздух.
Минуты через две после того, как флаер оторвался от земли, Элька прекратила молчать.
— Девушка, которой ты обещал быть рядом. — эрлайка посмотрела на Элиота внимательным взглядом. — Как её зовут?
«Хотя бы буду знать, кого утешать, если ты умудришься укокошиться.» — с недоброй иронией подумала она. — «Шэссэ. Ривз, тебе нужен психотерапевт. Или психиатр.»
Но в ответ только молчание.
«Игнорировать меня вздумал, сука?!» — Элька стиснула зубы и пальцы, и пакет с курткой жалобно зашуршал в её руках.
— Гонишь, как придурок. — она усмехнулась криво и зло. И использовала ранее промелькнувшую мысль: — Эй, ну же, скажи. Буду знать зато, кому выражать соболезнования, если ты закончишь этот вечер в состоянии мясной лепёшки с корочкой из покорёженного металла. Или, не знаю, с заточкой в печени, проломленной башкой и так далее. Или в больнице. Хочешь в больничку? Поваляться в коме на мягкой кроватке. Знаешь, если ты умудришься оказаться в одной из этих ситуаций — а я прям чую, что ты этого хочешь, — твои слова реально вновь окажутся ничего не стоящими.
Короткий, мимолетный взгляд на Эльку. Потом — снова внимание на дорогу и на панель.
Мы будем лепешкой. Не я, — поправил киборг. — Сама напросилась. Ха, хотел бы встретить того, кто способен сунуть мне заточку в печень. Больницей тоже не напугаешь. У меня там уже охерительная система скидок. Особенно у пластических хирургов. Нечего бояться.
О. Уже прогресс. Хорошо.
— Возьми во внимание то, что моя раса заметно превышает в живучести твою. — с усмешкой заметила Элька. — Предсмертную записку накарябать не хочешь? Чтоб твои мамочка, папочка и подружка хотя бы знали в случае чего, что ты откинул задницу добровольно. Может, им будет не так жаль. — эрлайка приложила руки к груди и похлопала длинными ресницами, блаженно улыбаясь. Потом цинично усмехнулась. — А, нет, вру. Это нихера не работает— и вернулась опять к самому первому вопросу. Потому что ничего лучше не могла придумать. — Ну же, кто она? Спорим, она одна из тех девчонок, с которыми ты притащился из вашего эпичного приключения? Может, как её... Иора? Азулийка? О, я удивлюсь, если так! Или эта странная девушка, которая в газетах была Анной, а на деле оказалась... как там её звали? Ну, та, которая проходила на курсы пару дней, а потом испарилась. О, я её видела вживую. Куда она делась, а, не знаешь? Или, может, твоя подружка — это та, как её... Роуз? О, её я знаю лучше всех. Эта дурында вечно обо всё спотыкается, падает на каждом мокром пятне и вечно наступает в моё ведро. А потом мямлит что-то, как пришибленная аутистка. Её что, в детстве били, почему она такая затюканная? А Доуэллу она нравится, он мне сегодня даже плакался, что вместо согласия на ужин она почти расквасила ему нос. Бедняга.
Не долетели там до города еще? Нет, не долетели. Какая жалость.
Элиот опустил флаер прямо там, где они пролетали, снизил скорость и резко рухнул вниз, пристроив дно флаера на каком -то непонятном, темном пустыре, и открыл перед Элькой дверь.
— Выметайся отсюда, — чуть ли не лязгая зубами, приказал он.


It doesn't matter what you've heard,
Impossible is not a word,
It's just a reason for someone not to try.©
 Анкета
Призрак Дата: Понедельник, 21-Ноя-2016, 00:06:50 | Сообщение # 555    

Клан Белого Лотоса
Синий Лед

Постов: 24348
Репутация: 968
Вес голоса: 9
396е сутки, Фельгейзе
Часть VIII


— О! С радостью! Так точно лепёшка гарантированно получится только из тебя, мудак. — Элька перевела ничего не выражающий взгляд на то, что было за дверью, потом вернула взгляд на Элиота, саркастично задрала один уголок губ. — О да, у меня есть отличная идея, слушай. Журналистам понравится новая история. «Элиот Ривз, на самом деле страстно любивший пленявшего его пирата-психопата, продолжает свои великие подвиги, выкидывая не пришедшихся по вкусу девушек в лесу»! Какая экспрессия, какая новая волна бредовых статей!
— Займут достойное место в ряду статей о том, что пират-психопат — это плод моего воображения! — Элиот оскалился. — Не предоставишь доказательств — засужу за клевету. Выметайся, сказал.
— Ага. Секундочку. — безэмоционально кивнула эрлайка, развернув экран терминала.
Щёлк. Даже жалко, что современные средства съёмки не издают смачного звука, как делали те штуки, которые теперь можно найти разве что в музеях.
— Очаровательная улыбочка. Прям для баннера статьи. Посмертной, ага. — Элька отстегнула ремень… почти отстегнула — была схвачена Элиотом за руку.
— Вначале отстегивайся, потом снимай, дура, — холодно сказал Элиот, глядя эрлайке прямо в глаза, как она когда-то хотела, чего она еще совсем недавно добивалась. Киборг дернул Эльку к себе, перехватил ее правую руку, грубо стащил с нее терминал и прямо на глазах у девушки раздавил его в кулаке до совершенно нерабочего состояния, а останки бросил на панель.
Элька пронаблюдала это действие киборга, плотно сжав губы и расширив глаза в немом возмущении. И одновременно с этим несхваченной рукой дотянувшись до кнопки ремня.
— Ах ты сучий потрох, — только и сумела с шипением выдавить сквозь зубы эрлайка, не отводя взгляда от мёртвых глаз Элиота, когда с глухим стуком куски её испорченного терминала приземлились на панель.
Застёжка щёлкнула, и ремень скользнул прочь.
И стоило только киборгу разжать пальцы, отпустить правую конечность беловолосой, как она метнулась коброй в его сторону вместо открытой двери, выставив вперёд руки, растопырив пальцы, напрыгнула на ноги Эла острыми коленками, но куда раньше всадила длинные коготки в кожу его лица. С коротким запозданием, которого все-таки хватило на то, чтобы ногти девушки проткнули его кожу, Элиот отвел от себя Элькины руки, и отбросил их обладательницу в сторону, спиной на пассажирское сиденье, головой наружу, и навис над ней сверху, одной своей рукой фиксируя оба сложенных друг с другом запястья эрлайки, отводя их немного в сторону, к панели.
— Совсем сбрендила, что ли?! — в лицо Эльке рявкнул Эл. На коже киборга в местах проколов уже отчетливо проступали маленькие капельки красной крови. — Совсем с мозгами связь потеряла?! Думай, на кого кидаешься, ненормальная! Хотела, чтобы я тебе руки сломал? А я, ходэр, мог! — черноволосый сильно дернул за запястья девушки, больно, но не травмируя. — Причем виновата в этом была бы только ТЫ! Хорошо ты придумала! — Эл снова тряхнул Эльку за запястья. — Зачем вообще в мой флаер залезла?! Не чтобы до дома добраться, не чтобы за мной проследить, а чтобы на меня свой какой-то доселе затаенный омут выплеснуть?! Отличный план, ничего не скажешь! — и снова дернул Эльку за руки.
Эрлайка оскалила зубы и зашипела на киборга совсем по-звериному, изогнулась, обхватила ногами талию Элиота и предприняла попытку притянуть его к себе. И одновременно с этим... укусить за горло…? В любом случае, не дотянулась.
— Я сбрендила?! Это я-то сбрендила?! — на высоких нотах неприятно взвизгнула она, сверкая на Элиота по-прежнему ещё не танимийскими зрачками, сейчас почему-то чуть вытянувшимися из ровного круга в вертикальный овал. — Кто тут чокнутый — так это ты! Псих! Реагируешь неадекватно на какую-то херню, а потом ещё и упрямишься, когда тебя просто пытаются унять, потому что ясно, что иначе ты сделаешь какую-нибудь дурь! Ты ушёл в себя, свалился этот свой долбаный омут, уж чёрт знает на чём поскользнувшись в этот раз. Я пыталась до тебя достучатся, но ты меня игнорировал! — она с силой дёрнула свои руки из хватки Элиота, но, разумеется, никаких успехов не достигла. — Когда одна тактика не работает, надо применять другую! А я не умею иначе, я — Элька, ругливая сука со шваброй, которую ненавидит весь участок! Теперь зато знаешь, что не зря!
— Проигнорировали ее, ах, какая травма! — Элиот не слишком громко, но зато довольно злобно кричал. — Не открыли дверцу на стук! Весь вечер меня не слушаешь! Весь вечер, а ла мьерда! Сказал, неприятную тему затронула — ты продолжила ковырять ее дальше, сказал — оставить меня одного, так нет же, не оставила, увязалась! И тут утворила… непонятно что! — Эл поймал себя на очень остром желании залепить Эльке пощечину. Залепил бы или нет — узнать так и не удалось, потому что обе руки киборга были крепко заняты: одна удерживала Эльку, вторая — самого Элиота, служа для него опорой. Зато дергать эрлайку черноволосый по-прежнему мог, и он дернул, целых три раза подряд. — Нахера вообще меня было как-то унимать?! Какую дурь я мог сделать?! Да я же даже попыток никаких ничего сломать еще не сделал!!!
— Не сделал, но было достаточно взглянуть на тебя, чтобы понять, что можешь! — огрызнулась беловолосая, принявшись извиваться, как взбешённая гадюка. Расцепила ноги, максимально сильно и больно из нынешнего положения пнула Элиота в живот. — Ты хоть раз свою рожу со стороны в подобные моменты видел?! Да тебе сразу так и хочется скорую психиатрическую вызвать! Тебе таблеточки принимать надо, ненормальный!!
Грудь Эльки тяжело вздымалась, майка сбилась и скомкалась, съехала с одного плеча; эрлайка шумно дышала сквозь приоткрытые губы с размазавшейся, растёршейся по щекам помадой бледно-розового цвета. Сквозь оставшийся тонкий слой проглядывала немного синюшная кожа.
— Беру назад слова про то, что ты не похож на маньяка-психопата, — прошипела Элька, выразительно изгибая губы. — Очень даже похож. Вот прямо сейчас — просто предельно.
— А ведь я предупрежда-а-ал, — нагнувшись к лицу Эльки, сощурив глаза, прошипел Элиот. — Я тебя предупреждал, что отправляться куда-то с незнакомцами и равнять всех маньяков-психопатов под один портрет — это очень неразумные поступки.
Маньяк-психопат, значит, так? Отлично! Элиот нагнулся еще ниже, совсем к лицу эрлайки, и медленно, смачно провел по ее щеке языком.
— Что это ты делаешь? — злоба в голосе беловолосой мигом сменилась каким-то слишком спокойным недоумением и растерянностью. Но спустя секунду Элька вдруг вздрогнула, словно опомнившись, и резко повернула голову, соприкоснувшись с Элиотом носами. Её глаза сверкнули каким-то странным злорадством. — Да, что ж, ты похож на маньяка-психопата. Но на какого-то не очень-то удачливого.
И, выгнув спину и чуть приподнявшись, вытянув шейку, Элька весьма чувственно поцеловала «маньяка-психопата» в губы. Сие хорошее начало было прервано коротким, острым укусом Элиота в губы маньячки.
— Это ты что теперь делаешь, а?! — со смесью все еще злобы и теперь уже и удивления бросил он. — Реально совсем извращенка?
Элька рассмеялась. Громко, звонко и как-то нездорово.
— Ну есть немного, — сощурившись, с хмыком заявила она.
— Теперь ясно, в каких целях ты завлекаешь незнакомых мужчин на вечерние прогулки, — сощурив глаза, сообщил Элиот, отнюдь не шутливо и не заигрывающе. — И что еще тебе такого странного нравится? Имеешь дома коллекцию плеток? Льешь партнерам в рот горячий воск? Взрослым предпочитаешь детей или старичков? А лучше обнаженной лакханятины изображений в жизни своей не видела?
— Не настолько. Иначе я бы не удивлялась, что парни от меня сбегают. — невинно улыбнулась Элька, хлопнув своими большими глазами. — Но... ты так сексуально ругаешься. И... нынешнее положение дел... — эрлайка красноречиво окинула взглядом нависающего над ней Элиота. — А лучше сказа-ать — тел...
— Ну да. Только я не извращенец и даже не ксенофил, — Элиот расслабил руку, удерживающую запястья Эльки, но еще не отпустил их, а вторую согнул в локте — так опираться, находясь низко над эрлайкой, было удобнее. — Хотя, если верить тем же самым газетам, беспардоннейший распутник.
— И вот это как раз печально, — с наигранной обидой вздохнула беловолосая, закатив глаза. От того, как Эл близко, как нависает над ней, и как крепко держит её руки, у Эльки по телу бегали волны приятных мурашек. И ей хотелось весьма незакономерного продолжения ссоры. Но, кажется, увы. — Хотя со вторым пунктом утверждения твои губы сегодня весьма нерешительно пытались поспорить.
— Чего это нерешительно? — Элиот даже немножко обиделся. — Это сейчас прозвучало уничижение моему поцелую? Сама-то как растерялась, когда я в первый раз коснулся тебя губами, тоже мне, роковая соблазнительница.
Элька вновь рассмеялась.
— Растерялась, — согласно кивнула она. — Потому что обычно мужчины, встреченные несколько часов назад в близдепрессивном состоянии и затащенные в лес, не лезут ко мне целоваться столь... скоро. А твой поцелуй тогда и впрямь был не очень. — беловолосая ехидно сощурила свои сиреневые глаза; можно было заметить, что её зрачки вновь стали идеально круглыми. — Сразу видно, что ты «не ксенофил и не извращенец». «Какая мерзость — целовать инопланетянку», а? Хах.
— Но у тебя же есть этот, — Эл нахмурился и совсем слегка, но все-таки покраснел. — Хвост. Как с хвостом-то быть?
— А кто тебе сказал, что он у меня есть? — Элька удивлённо изогнула тонкие бровки и совершенно бесхитростно хлопнула глазами. — Я ещё давно решила: зачем отращивать лишние, бесполезные детали, которых даже не видно?..
— Как, нету?! — у Элиота даже лицо вытянулось от удивления. — Но, таними… Блин. Что, серьезно?! А пока…жи-и?
— Сам проверь, — Элька усмехнулась, но смеяться не стала, несмотря на то, что от реакции Эла ей весьма сильно хотелось это сделать.
— Даже и не знаю, — Эл тоже усмехнулся, — По-моему, это для меня все-таки слишком. Но кое в чем переубедить тебя я просто совершенно обязан.
Смотря Эльке в глаза, киборг медленно нагнулся, одной рукой прибрал за ухо свои черные прядки — упор на локоть вполне позволял такое нехитрое действие — и закрыл губы эрлайки своими губами, запечатал их длинным, сочным поцелуем, потом скользнул между ними языком, переводя процесс на немного более высокий уровень интимности, и одновременно с этим как-то машинально, по привычке, скользнул рукой девушке под блузку, сразу направившись к ее груди. Для этого Элиот использовал свою еще недавно опорную руку, переместив теперь упор на локоть второй, еще удерживающей запястья Эльки, но все менее крепко. Почувствовав руку черноволосого на своей коже, под тонкой тканью майки, от которой тут же захотелось и вовсе напрочь избавиться, Элька ощутила пробежавшую по телу волну новых, особо сильных мурашек, издала сладостный выдох и выгнула спину, подавшись навстречу Ривзу, максимально развернув плечи, будто ещё более открыто подставляя его рукам своё тонкое тело, чуть приподнявшись от сидения. То, что киборг всё ещё удерживал её руки, несколько ограничивало — и в то же время в этом определённо был какой-то шарм. Какие-то интересные, и потому приятные к преодолению трудности. Эльке нравилось выглядеть маленькой и хрупкой. А ещё ей нравилось, когда над ней доминируют. Вот так, физически.
Одновременно с тем она продолжала поцелуй, позволяя Элиоту безоговорочно властвовать над собой, но внося и свою инициативу. Обхватить верхнюю губу, провести по ней языком, чуть прикусить нижнюю... Чёрт, всего этого весьма долго не хватало. Вот бы ещё... Хм. Кажется, есть ещё шанс, что ему не слабо.
Элька легко скользнула своим бедром вверх по бедру Элиота, потом проделала то же самое с другой стороны и обхватила обеими ногами его таз, стараясь выгнуться, приподняться, прижаться к черноволосому как можно сильнее при нынешней позиции.
Элиот и сам себе объяснить не мог, что его сейчас смущало. Он всегда возбуждался легко, возгорался моментально, вспыхивал, как сухая березовая кора, ему было достаточно лишь одного интимного прикосновения даже к совсем не интимной области, чтобы прийти в полную боевую готовность, целиком залиться в желании, однако сейчас так не получилось. Таними похожи на людей больше многих прочих рас, а Элька, избрав образ альбиноса, даже не пугала характерной этой расе черной кожей с цветовыми пятнами. Если верить ее словам, у нее даже не было хвоста, а хвост мог стать серьёзной проблемой; у нее были совершенно человеческие глаза с нормальными, круглыми зрачками, обернутыми нежными радужками лавандового цвета. Она была красива на лицо даже на человеческий вкус, его чертами можно было любоваться, ее длинные белые ресницы так и манили, притягивали взгляд, и ореол таких же белых волос заставлял думать о чем-то романтичном. В конце концов, не зря женщины-таними считаются привлекательными другими гуманоидными расами, а уж такие уникальные, как Элька….
Пока целуешь, все нормально. Но дальше…?
Посмотреть кому-то в глаза именно в такой близкий для двоих момент тоже было для Элиота новым опытом. Его мертвые глаза могли не остудить Эльку, но сам факт недавнего визуального контакта, случайный, порывистый, пришедший откуда-то со времен скандала, когда травить эрлайку взглядом хотелось, дохнул прохладным, туманным облачком смущения на Элиота. Тот факт, что Элька пояснила, что лично она не видит в этом ничего страшного, отталкивающего, в данном случае ничего не значил для Элиота — ведь, по большей части, причина того, что он чувствовал себя неловко в такие моменты, сидела в нем самом, причем очень глубоко.
От Эльки слабо, едва уловимо, пахло духами. Легкий, сладкий, фруктовый аромат — надо было вслушиваться в запах, чтобы уловить в нем более тонкие ноты, разгадать его загадку, и это было здорово. Правая рука киборга уже давно лежала на груди Эльки, гладила большим пальцем ее затвердевший, даже как будто бы чуть-чуть островатый сосок, и ловила самые обычные ощущения, какие приходили при любых других интимных ласках с более привычной партнершей. Под футболкой Элька ничем не отличалась от человеческой девушки, трогать ее было очень приятно, и от этого у мужчины пробежала-таки по спине волна сладкой дрожи, знаменующей начало возбуждения. Черноволосый отпустил, наконец, Элькины руки, чтобы освободить свою собственную, чтобы обнять, подхватить девушку под спину, притянуть ее ближе, а второй рукой опуститься от ее груди, гладить которую теперь стало неудобно, к ее попке, скользнуть пальцами под кружева трусов, в то место, где, по идее, должен был бы быть хвостик. К счастью, об этом Элиот больше не думал — иначе подобные мысли определенно стали бы сильно мешающим фактором. Зато в голове возникло кое-что другое:
«Эрлайка. Прямо подо мной лежит эрлайка. Я могу заняться сексом с эрлайкой. Ничего себе возможность, ничего себе уникальный случай! Почти никто не может похвастаться и просто знакомством с этой расой, а я мог бы даже, м-мм… Попробовать…? Рискнуть…? В конце концов, небо не падает из-за межрасового секса».
Думать просто. Осуществить — немного сложнее.
А Эльку, в отличии от Элиота, ничего сейчас не смущало. Исключая то, что нексенофил-Ривз по-прежнему вёл себя будто несколько неуверенно, и никак не достигал той точки возбуждения, которой от него хотела беловолосая, на которой она сама уже давно находилась. И это ей совсем, совсем не нравилось.
Первым делом, которое исполнила эрлайка, как только Эл отпустил её руки, было избавление от почему-то начавшей уже досаждать майки. Элька приподнялась от сидения, ухватила за край мешающий предмет одежды и стянула его через голову, растрепав волосы, после чего откинула бесполезный нынче кусок ткани куда-то в сторону. Майка приземлилась на край панели с глухим шорохом, а спустя секунду скользнула вниз и упала куда-то в пространство между водительским и пассажирским местами. Элька перестала обхватывать черноволосого ногами, упёрлась одной рукой в сидение, второй обвила талию Элиота, прижалась к его груди, уйдя от его губ ниже, покрывая поцелуями его шею и ключицы, чуть прикусывая кожу, и плавно приподнялась вверх, отталкиваясь опорной рукой, заставляя и Эла принять более вертикальное положение, а потом и вовсе сесть. Её длинные белые волосы растрепались, взъерошились, и до сего момента честно нёсшая свою службу заколка съехала вниз по прядям, перестав удерживать закреплённую ею часть волос на задуманном месте и став бесполезной. Недолго думая, отстранившись от Элиота, эрлайка выдернула её прочь, совсем не заботясь о том, что вместе с сим предметом бижутерии выдрала немного волос, и отпустила в свободное падение куда-то под сидения.
Беловолосая упёрла руку в грудь Элиота, отстранилась от него ещё чуть сильнее, чтобы заиметь возможность увидеть черноволосого в более-менее общем фокусе. Её небольшая, аккуратно обозначенная грудь высоко вздымалась из-за глубокого, разгорячённого дыхания; на плечи ниспадали пряди лоснящихся, мягких, белых волос. Элька запястьем утёрла с щеки размазавшуюся помаду (впрочем, бледно-розовый след всё равно остался хорошо виден на её белой, будто фарфоровой коже) и коротко, как-то довольно хищно улыбнулась, прикусив нижнюю губу. Лавандовые глаза её сверкали, и в расширенных чёрных зрачках плескалось какое-то загадочное, тёмное море.
«Что, недостаточно хороша для тебя, да? Человеческие девушки лучше?» — с усмешкой подумала она, плавно поведя плечами, выгнувшись в пояснице и снова прильнув грудью к Элиоту. — «Тоже мне, патриот родной расы.»
Элька снова вернула своё внимание к губам Элиота, и одновременно с этим одна её рука скользнула на его спину, под ткань белой рубашки, не больно чертя по смуглой коже длинными коготками, а вторая — за переднюю часть штанов киборга, лаская всем известный репродуктивный орган мужской половины большинства рас.
Есть безотказные приемы, есть, есть, почти всегда есть. Для вызова эрекции, при условии, что органических проблем с «системой удовольствия» у мужчины нет, есть в том числе, и эти приемы всем известны и очевидны. Элька выбрала способ самый прямой, самый «ударный», и с его помощью успехов достигла очень быстро. Когда мягкие пальчики скользят по члену, гладят головку, меняя темп, потом переходят в немного другой ракурс и уделяют должное внимание гонадам, тут уже совершенно неважно, кому они принадлежат — организм откликается и начинает требовать свое, замутняя разум и отправляя в голову бесконечные посылы «засунь, засунь!». Весь сегодняшний день Элиот раскачивался, как маятник, из одного эмоционального состояния в другое, с приходом на каждую новую отметку все более увеличивая амплитуду маха, и вот очередной такой «сверхпредельный» заставил мужчину с легкостью сделать то, о чем в другое время он бы подумал еще много раз — начать действия, являющиеся очевидными прелюдиями к половому акту с инопланетянкой (не думал же Элиот всерьез, что глубокими поцелуями и ласками под майкой возможно будет ограничиться?), а потом, собственно, и сам половой акт. Неудобно раздеваться в узком пространстве кабины флаера, неудобно раздевать партнершу, но все это получилось как-то само собой, Элиот и не заметил, каким таким образом они с Элькой оказались совершенно голыми — в своем восприятии черноволосый будто бы моментально перенесся из одного момента времени в другой, упустив с полминуты событий затуманенным вожделением сознанием. Элиот прижал Эльку ближе к себе, посадив ее на свой пусть и только по названию, но все же детородный орган, и вот тут-то в первый раз за все время их с эрлайкой игр почувствовал себя самим собой, вернулся в свою тарелку, в свою стихию. Инопланетянка, не инопланетянка — теперь уже без разницы! Затупленные молочной поволокой наслаждения иголочки, такие родные и знакомые, кололись в самый важный мужской орган киборга, распространяли свое влияние выше, побуждая его к немедленным действиям. Но чуть-чуть, секунд на десять, Элиот все-таки затянул, усиливая это ощущение до такого сводящего с ума чувства, что противиться ему дальше было бы уже просто невозможно. За эту короткую паузу мужчина еще и опустил голову вниз, сунул нос между Элькиных горячих грудей, этим простым, но весьма интимным действием добавив себе еще сотню градусов к накалу. Не видя, что Элька и так уже практически совсем касается потолка макушкой, Элиот слегка подтолкнул ее ладонью вверх, под ребра, побуждая к активным действиям, не учитывая возможностей пространства. Но вот эрлайка потолок заметила, упёрлась в него рукой, оценивая расстояние от него до своей головы, оперлась рукой о плечо Элиота и даже попыталась начать основную часть процесса, ради этого сильно изогнув спину, наклонив голову, но результат ей совсем не понравился. Не-е-ет, слишком неудобно, больше внимания на том, чтобы не стукнуться макушкой, нежели на том, чтобы, как говорится, «расслабиться и получать удовольствие». Такое положение дел её, конечно же, совсем не устраивало.
Тогда Элька вновь крепко обхватила Элиота бёдрами, сцепила ноги за его поясницей и, обняв киборга за шею одной рукой, а вторую заведя себе за спину, прощупывая пространство, отклонилась верхней своей частью и стала заваливаться назад, обратно спиной на сидение, утягивая за собой и всё-таки поддавшегося её ласкам «не ксенофила». Благо, дверь с этой стороны по-прежнему оставалась открытой, так что здесь упираться было уже не во что. Но Элька всё равно отметила для себя, что, как минимум, спортивный флаер — это далеко не лучшее место для подобных развлечений. Элиот не был против перемены позиции — исполнять ли ему сейчас пассивную или активную роль, киборгу было не принципиально, лишь бы уже поскорее хоть как-нибудь начать. Медленно и плавно у Эльки откинуться на сиденье не получилось — Элиот, все еще придерживающий ее под спину, затормозил девушку на половине пути, и, вместо того, чтобы позволить ей опуститься в прошлую позу, где у эрлайки голова высовывалась наружу, вжал ее в спинку пассажирского сиденья, одновременно с этим отдав через нейрошунт приказ флаеру максимально опустить оное вниз и разложиться назад.
Голова знает, что делать, работает автоматически. Секс во флаере — отнюдь не впервые. Крыша в каких-то моделях мешает, в каких-то нет, а вот такая поза точно доступна всегда и везде. Просто и безотказно. Тут у Элиота мелькнула шальная мысль, что «Типали» все-таки хорош в определенном плане — этот огромный, высокий флаер является идеальным траходромом без ограничений.
Элиот юрко перебрался к Эльке со своего водительского места, подхватил правую ногу эрлайки и закинул ее на панель, после чего снова вошел в свою совершенно неожиданную партнершу, возобновляя прерванный в момент «переезда» контакт, уперся правой рукой в сиденье, левой обнял девушку за шею, нависнув над ней, накидав на ее лицо свои волосы, и теперь, наконец, начал активный процесс. Эл совершал быстрые, размеренные, весьма интенсивные фрикции, однозначно нацеленные больше на удовлетворение его самого, чем партнерши. Но когда партнерша недовольна — партнер недоволен тоже; потому иногда Эл замедлялся, опускался ниже, целовал Эльку в губы, но при этом совершенно нехарактерно для себя скорее больно, чем игриво, кусался — очевидно, ловил еще один отголосок недавней ссоры; прижимался к эрлайке теснее, входил в нее глубже, делал свои движения немного рваными: туда — быстрее, обратно — медленнее, внося и в ее, и в свои ощущения разнообразие.
Давно ли у Элиота был в последний раз секс? Нет; однако сейчас киборг чувствовал себя голодным. Еще недавно он не хотел ничего подобного вовсе, но теперь вошел во вкус: ему надо было МНОГО Эльки, МНОГО секса, ДОЛГО секса.
Ни о чем плохом, тяжелом, что он пережил за сегодняшний день, Элиот не думал, во время секса вообще плохо думается, и уж такие-то размышления легко могли бы покончить со всем желанием черноволосого одномоментно. Однако все-таки фон настроения у киборга оставался нехороший, темный, в котором плескалось много не вылитых, удержанных в себе эмоций. Посредством секса Элиот частично избавлял себя от этой энергии, выплескивал ее наружу, разгружал себя. Чем больше уставал — тем легче становилось; однако сложно, сложно утомить киборга, особенно находящегося в такой отменной физической форме, в какой был Элиот.
Спасибо низкому потолку, наставил на истинный путь. Роль актива — именно та роль, что сейчас нужна была Элиоту, и та роль, с которой на этот раз Эльке, да и почти любой девушке управиться было бы очень непросто, чтобы оставить своего партнера не то что довольным, а хотя бы даже просто удовлетворенным. А что сама Элька? Эльку ситуация более чем устраивала. Давно не получавшая необходимой ей мужской ласки в достаточной мере, сейчас эрлайка наконец-то сумела «расслабиться и получать удовольствие». Метафорически, потому что расслабиться при взятых Элиотом темпах было, мягко говоря, сложновато, а тяжело говоря — не то чтобы и хотелось. Зато вот удовольствие беловолосая получала в полной мере. Каждое движение киборга вызывало в её теле волны приятной крупной дрожи, она, не стесняясь, громко стонала, в перерывах между агрессивными поцелуями жадно глотая свежий из-за по-прежнему открытой двери, но всё равно кажущийся горячим воздух.
Элька выгибалась Ривзу навстречу, тёрлась грудью о его грудь, и, периодически уходя от поцелуев киборга, уже совсем не ласково кусала его за плечи, не повреждая кожу, но обещая оставить как минимум небольшие цепочки синяков. А её руки, порывисто гладившие спину и бока Элиота, то и дело чертили ногтями уже не игриво, а весьма и весьма агрессивно, оставляя на смуглой коже черноволосого пусть и не кровоточащие явно, но всё же красные полосы, обозначающие-таки наличие определённых повреждений.
Эрлайке нравились, очень нравились действия Ривза, его сила, порывистость, страсть. И чувствуя этот потенциал, она хотела только больше, жаждала получить ещё более яркие ощущения, направить, подтолкнуть. Ей хотелось ещё больше силы, больше агрессии, больше грубости, хотелось быть оттраханной так, чтобы потом шевелиться сил не было. Пожалуй, вот таким образом ловила отголоски ссоры уже Элька.
— Ну и что ты нежничаешь, как херов девственник? — сквозь зубы прошипела она на ухо Элиоту, в очередной раз прижавшись к нему и потянув киборга за волосы. Эл среагировал моментально — перехватил руку Эльки, заломив в запястье, и отвел ее в сторону, причем в большей степени отнюдь не из-за просьбы — киборгу просто не нравились грубости эрлайки, и оттянутые волосы стали последней каплей. Больше Элиот терпеть не собирался.
— Еще раз укусишь меня, сучка, и я тебя точно вышвырну отсюда, — прошипел он, не то играясь, не то серьезно, но точно серьезно снова перехватил руки Эльки, чтобы нейтрализовать ее царапалки. Второй рукой Элиот теперь уже сам схватил Эльку за волосы, намотал на кисть ее белые пряди и резко дернул их вниз, заставляя эрлайку задрать подбородок вверх.
…Не нежничать? Ладно, ладно. Поцелуи бывают и другие. Эл припал к шее эрлайки, к ее середине, на самом-самом видном месте обхватил губами тонкую, нежную кожу, и прикусил ее зубами, сильно, всерьез, а потом начал посасывать в намерении оставить очевидную метку. Раз, два, три — отсчет пошел почти что до минуты. Завершил создание засоса Элиот новым укусом, еще более агрессивным, чем прежний, на этот раз прокусив кожу Эльки — язык почувствовал солоноватый, металлический привкус крови.
И нельзя сказать, что Элиоту, практикующему подобные не-нежности крайне редко, это сейчас не понравилось. Наоборот — сейчас приятно было откровенно доминировать. Наказывать…? Возбуждение все нарастало.
Метка за метку — пальцы Элиота сомкнулись крепче на тонких запястьях Эльки, обещая уже вот-вот оставить и там тоже синюшные следы. Киборг прекрасно умел рассчитывать свои силы, хорошо справлялся со своим телом во всех тех случаях, когда не вмешивалась система, и сейчас оставлял синяки совершенно намеренно. Отпустив волосы Эльки, Эл схватил веревочку на ее шее, изначально предназначенную для такой невинной цели, как удержание кулона, и затянул ее так, что эрлайка начала испытывать очевидную нехватку кислорода. Черноволосый ослабил натяжение веревки довольно быстро, но все же не ранее того момента, как лицо девушки начало становиться слегка синеньким. Через короткое время Эл снова дернул за веревку, намереваясь повторить подобную практику «не нежничаний», но та не выдержала — порвалась, оставшись в его руках бесполезными червячинками. Кулон упал вниз, стукнувшись обо что-то, издав металлическое позвякивание, но сейчас до него никому не было дела. Никому — и уж особенно владелице несчастного украшения. Последние несколько минут Элька едва воспринимала реальность, балансировала на гранях экстаза и чего-то, похожего на обморок. И, о-о, такого наслаждения она не испытывала давно. В глазах темнело, и эта тёмная поволока одновременно сверкала яркими, ослепительными вспышками, и в голове была пустота. Но совсем не звенящая, не до дискомфортности лёгкая, а невероятно приятная, всезаполняющая, густая и тёплая, в которой отдавались эхом только собственные шумное, возбуждённое дыхание и стоны эрлайки.
Она жадно ловила ртом воздух, будто задыхаясь, то ли из-за игр Элиота со шнурком от кулона, то ли уже сама по себе, начав изматываться процессом, до крови кусала собственные губы и, не контролируя уже сама себя, извивалась под Элом, выгибая спинку, высоко вздымая грудь, раздувая рёбра, из-за чего её плоский, чуть впалый даже животик напряжённо туго натягивался, и его кожа становилась гладкой, твёрдой и ровной, словно поверхность тела фарфоровой куклы.
Элиот хорошо исполнял то, чего от него хотели, хотя и сейчас, пожалуй, Элька не отказалась бы от чего-то чуточку большего. Киборг сжимал её руки до боли, удерживал их, несмотря на то, что беловолосая пыталась вырваться. Делала она это сознательно или нет — не так важно, потому что сам факт сопротивления черноволосого её действиям, то, что она была совершенно бессильна перед своим партнёром, сейчас приводил эрлайку в просто невероятный экстаз. И всё же, если бы Киборг ещё и заломил ей руки, или подёргал за них так, как делал это совсем недавно, во время ссоры... о-о-ох, и как всё-таки он шикарен, когда вот так вот злится и ругается. Да и не только тогда... о, о-о да-а! Ривз был определённо во вкусе Эльки, а сейчас он ещё и делал то, о чём она давно мечтала.
С каждой секундой Элька уплывала всё дальше и дальше от реальности, и, наконец, волна накрыла её с головой. По всему телу эрлайки пронёсся сначала приступ крупной дрожи, а потом несколько всплесков сильных, приятных спазмов. Она вновь выгнулась с гибкостью опытной гимнастки, прижавшись к Элиоту максимально возможной поверхностью тела, обхватив талию киборга ногами, заставила его войти в себя максимально глубоко, и, будто какой-то даже в такой момент активной долей подсознания запомнив угрозу черноволосого, вывернула шею и укусила сама себя за плечо одной из удерживаемых Ривзом рук. Грязно выругалась сквозь зубы с абсолютным восторгом в голосе. Элиот отозвался порцией лишь ему понятных слов на испанском, едва выговорив их, спотыкаясь на каждом слоге — он тоже уже подходил к самому пику блаженства. И-и-и — вот он, вот он… Эл закрыл глаза, откинул голову назад и шумно, громко вдохнул, глотнув свежий, прохладный воздух, поступающий с улицы в открытый флаер, и на несколько блаженных секунд замер, задержав дыхание, улетев отсюда в страну оргазмов. Схлынуло напряжение, пронеслось короткой, приятной тянущей болью по пояснице, оставив вместо себя чувство полного удовлетворения и счастья. Ушла теплая морская волна с бурлящей пеной, обнажила спокойное песчаное дно, мягко мерцающее оливиновыми кристалликами в лунном свете. Эл откинулся вбок, упал плечом на водительское сиденье и немного полежал так, очень быстро восстановив дыхание, но медленнее — свои возможности ко второму сексуальному акту после столь интенсивного и длительного, меньше минуты назад законченного забега. В обычное время Элу хватило бы уже свершившихся игр более чем, но сегодня — нет. Сегодня надо еще, сегодня надо вымотать себя, устать. Сегодня полностью во всем необычный день, от начала и до конца, и такой же необычный секс. С таними-эрлайкой, грубыми методами, сразу после скандала, в один из самых тяжелых дней, пережитых в старом-новом большом мире? Раньше Эл бы только посмеялся, если бы ему кто-то сказал, что он способен завестись в подобных обстоятельствах. Но киборг завелся, и еще как.



Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья.
Левая стена - Синий Лед, правая стена - Алый Огонь...
(с)


Лирика: Волчица Катерина впервые робко переступила порог Логова 7 марта 2007 года
 Анкета
Логово Серого Волка. Форум » Ролевые игры » Мир людей » С Третьей Космической
Страница 37 из 40«12353637383940»
Поиск:
 
| Ёборотень 2006-2015 ;) | Используются технологии uCoz волк